ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

 Монсон Пер - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

О'Рейли Виктор

Забавы Палача


 

Здесь выложена электронная книга Забавы Палача автора, которого зовут О'Рейли Виктор. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу О'Рейли Виктор - Забавы Палача.

Размер файла: 448.56 KB

Скачать бесплатно книгу: О'Рейли Виктор - Забавы Палача



OCR Denis
Виктор О`Рейли
Забавы Палача
“С древних пор самураи в большинстве своем были людьми неординарными, волевыми и мужественными”.
Юкио Мисима “Хагакурэ”
“Затяни в ад или ран, не все ли равно? Загляни в неведомое — хотя бы ради новизны ощущении!”
Шарль Бодлер

Пролог

ОСТРОВ ФИЦЦУЭЙН К ЗАПАДУ ОТ ПОБЕРЕЖЬЯ ИРЛАНДИИ — 1981
Когда Руди сказали, что его повесят, он побледнел и едва устоял на ногах.
Потом он снова обрел самообладание, и остальные поняли, что он примирился с неизбежностью конца. У него не было выбора. Или он согласится с приговором и сделает то, что от него требуется, или умрет более мучительной смертью — причем в последнем случае погибнут и Врени, и другие члены его семьи. Либо одна жизнь, либо несколько, а его все равно ничто не спасет. Он вынужден был принять единственно возможное решение. Ему пообещали, что казнь будет скорой и безболезненной.
Все равно он уже достиг предела, за которым не мог больше этого выносить: все, что они делали или собирались сделать — пускай для этого были сколь угодно веские причины, — вдруг стало казаться ему отвратительным. У него кончились душевные силы. Его тело бунтовало, он чувствовал себя больным и сломленным. В мозгу его то и дело всплывали жуткие картины и воспоминания, а надежда и вера были мертвы. При вступлении его предупреждали, что обратной дороги не будет.
Он думал о бегстве, о том, чтобы обратиться к властям или оказать хоть какое-нибудь сопротивление, но он знал — знал с абсолютной определенностью, — что их слова не расходятся с делом и все угрозы будут выполнены. Он должен пожертвовать жизнью, иначе умрут и Врени, и Марта, и Андреас.
По многим причинам смерть представлялась ему желанной. Его мучило чувство вины, а выхода не было. Он знал, что ему нет прощения за то, что он сотворил; он и сам не смог бы себя простить.
Приготовления совершались другими. Ему просто говорили, куда идти и что делать. Когда он пришел к старому дубу, веревка уже висела на суку. Она была тонкая, голубая — такими веревками у Дракера пользовались очень часто и в самых разных целях. Трудно было поверить, что такая обычная вещь оборвет его жизнь. Ему сказали, что все просчитано и его смерть будет мгновенной.
Четверо остальных стояли вокруг, наблюдали и ждали, но не делали ни малейшей попытки ему помочь. Он должен был действовать сам.
Он залез на дерево не без труда, так как кора была влажной и скользкой после недавнего дождя. Встал на ветку и надел на шею петлю. Поскользнулся и чуть не упал, схватившись за веревку, чтобы восстановить равновесие. Руки у него дрожали, были холодными и липкими.
Он видел под собой двоих зрителей. Его захлестнула волна ужаса и отчаяния, страстно захотелось увидеть чье-нибудь дружеское лицо. Через несколько секунд он будет мертв. Вряд ли об этом кто-нибудь пожалеет. Никто даже не узнает настоящих причин. Бернский руководитель организовал его казнь так надежно, словно сам был здесь, а не в полутора тысячах километров от этого тоскливого, насквозь промокшего леса.
Вдруг Руди подумал об отце и о той поре, когда все они жили одной семьей и были счастливы. Он увидел перед собой отца — тот улыбался, как прежде. Руди шагнул с ветки в пустоту.
Нескольких секунд оказалось мало. Инструкции бернского руководителя были ясными: смерть не должна быть легкой. Руди умирал довольно долго.
Наблюдатели — устрашенные, взволнованные и вдохновленные — ждали, покуда судороги, дерганье и хрипы не прекратились, а потом ушли.
По сравнению с тем, что им предстояло, это был сущий пустяк.
Книга первая
Казнь
Ирландцы? Я не хотела бы принадлежать к другому народу. Быть ирландцем — это особое состояние духа. Мы в корне отличаемся от людей иных национальностей, у нас другая философия во всем, что касается удовольствий, кары за преступления, а также жизни и смерти…
Эдна ОБранен “Мать-Ирландия”

Глава первая
Той ночью Фицдуэйн спал плохо, но, проснувшись, не смог бы сказать, что его беспокоило. Когда он поднялся на орудийную площадку центральной башни и посмотрел через парапет на светлеющее над горизонтом небо, шел дождь. Он подумал, что дождь — это одно из тех явлений, с которыми всякий уроженец Ирландии успевает сродниться с детства.
Более семи веков назад первый Фицдуэйн стоял почти на том же месте почти с той же целью. Несмотря на дурную погоду, вид с орудийной площадки радовал глаз — даже в угрюмом, ненастном месяце феврале. Земля, на которую они глядели, принадлежала им, а все Фицдуэйны, вне зависимости от своих индивидуальных черт, считали, что нужно держаться данного им достояния.
Дождь перестал, и небо прояснилось. Крепость стояла на скалистом утесе, и со своего наблюдательного пункта Фицдуэйн видел большую часть острова. Ее только называли островом, эту узкую, продуваемую всеми ветрами полосу земли, которая выдавалась в Атлантику и была отделена от побережья Ирландии проливчиком шириной в каких-нибудь двадцать метров. Здесь не было почти ничего, кроме заросших вереском болот, низких холмов да грубых пастбищ. Через пролив вел мост, который соединял две нависшие над волнами скалы.
Ближе к середине острова было озеро с пресной водой, на берегу которого стоял маленький белый коттедж, крытый соломой. Из трубы его вилась струйка дыма. Наверное, это готовили завтрак Марроу и его жена Уна — супружеская пара, которая присматривала за крепостью и ее землями. Лет двадцать назад, в Конго, Фицдуэйн служил под началом сержанта Марроу.
Волны Атлантики кипели, разбиваясь о скалы у оконечности острова, обращенной к океану. Фицдуэйн любил этот шум. Он поплотнее завернулся в свой тяжелый плащ: порывы ветра, дующего ему в лицо, заносили соленые брызги даже на такую высоту.
Он глянул на часы. Половина девятого. Пора двигаться. Он затворил за собой выходящую на площадку дверь и начал осторожно спускаться по винтовой лестнице. Каменные ступени были выбиты ногами людей, которые пользовались этой лестницей в течение нескольких веков, а к складу и арсеналу внизу вели целых пять пролетов. Комнаты сохранили прежние названия. Хотя с почерневших крюков, вбитых в потолок склада, уже давно не свисали куски солонины, имеющиеся в арсенале запасы оружия произвели бы впечатление на любого уважающего себя нормандского рыцаря. А если бы этот рыцарь был знаком с современными видами стрелкового вооружения и прочими военно-техническими новинками, он поразился бы тому, как много винтовок, пистолетов и автоматов хранится в тайниках этого замка. Хотя ныне действующие ирландские законы и запрещали это, Фицдуэйн, следуя семейной традиции, коллекционировал оружие.
В своем первоначальном виде крепость представляла собой прямоугольную пятиэтажную башню с орудийной площадкой наверху и входом на втором этаже, до которого можно было добраться только по приставной лестнице. На протяжении веков замок укрепляли и модернизировали. Теперь к главной прямоугольной башне примыкала трехэтажная, крытая шифером пристройка. Приставную лестницу заменили каменные ступени. Двор замка, где располагались конюшни и разные хозяйственные строения, был обнесен крепкой стеной. В шестнадцатом столетии в замке появилась сеть потайных ходов и складов.
Во внешней стене имелась двухэтажная сторожевая башня, или “барбакан”, — тут был расположен вход, самое слабое место в обороне любого средневекового замка. Пол выдающегося наружу второго этажа изобиловал отверстиями — “дырами смерти”, — сквозь которые защитники крепости сбрасывали на головы штурмующих камни и поливали их кипятком.
Тяжелая опускная решетка из железных прутьев, которой прежде перегораживали вход — при необходимости она падала вниз в мгновение ока, точно гильотина, — давно истлела, но во времена наполеоновских войн ее восстановили. Готовая к действию, со смазанной лебедкой, она висела на своем месте в ожидании штурма, которого уже никогда не будет. Снаружи крепость с двух сторон защищали горы, а остальные подходы были перекрыты глубоким рвом.
Данклив, фамильную крепость Фицдуэйнов на протяжении более чем семи столетий, еще никому не удавалось взять приступом. Фицдуэйн слегка гордился этим обстоятельством, хотя в конце двадцатого века оно вряд ли имело какое-нибудь практическое значение.
По перекинутому через ров деревянному мосту простучали копыта. Фицдуэйн слегка сжал коленями круп лошади, и Пукка, повернув, не спеша направилась по склону к вершине пологого утеса. Далеко внизу море билось о скалы, и, хотя дорога была мокрой и скользкой, Фицдуэйн правил уверенно. Пукка редко оступалась и хорошо знала путь.
Остров был чуть больше десяти километров в длину, ширина его в одном месте достигала четырех. Все население острова за исключением Фицдуэйна, Марроу и его жены составляли обитатели уединенной школы на мысу.
Официально эта школа называлась Всемирным колледжем Дракера. Прежде на ее месте стоял монастырь, разрушенный в семнадцатом веке отрядами Кромвеля. В конце девятнадцатого столетия этот участок земли купил один эксцентричный немец, хозяин оружейных заводов. Нажившись на франко-прусской войне, он решил возвести здесь ирландский замок, не слишком хорошо представляя себе, что это такое.
В его проекте не хватало нескольких важных деталей. Фон Дракер забыл об умывальных и туалетах. Не заметив этого упущения, промышленник поселился в якобы готовом замке. Произошла трагедия. Облегчаясь у рододендронового куста, фон Дракер был застигнут внезапным ливнем — погода в Коннемаре [1] всегда славилась своей непредсказуемостью — и подхватил воспаление легких. Немного поборовшись с недугом ради проформы, фон Дракер скончался. После него осталось большое состояние; детей у промышленника не было, а жену он ненавидел. Поэтому фон Дракер завещал превратить свое ирландское поместье в колледж для молодых ребят со всего света, которые “будут жить вместе, перенимать чужие национальные обычаи, сдружатся и таким образом помогут сохранению мира на земле”.
Те, кто близко знал фон Дракера, были несколько удивлены этой невесть откуда взявшейся сентиментальностью. На самом же деле фон Дракер обратился к нотариусу с такими словами: “Найдите способ уберечь мои деньги от грязных лап этой старой ведьмы”.
Капитал Дракеровского Фонда Мира, сделанный в основном на продаже оружия и взрывчатки, продолжал расти и приумножаться. Некоторое время спустя Всемирный колледж Дракера распахнул свои двери. Сюда принимали избранных учеников в возрасте от шестнадцати до двадцати лет со всех концов света; им предлагалась университетская программа умеренной сложности, дополненная серьезными курсами гребли, альпинизма, ходьбы по пересеченной местности и прочими спортивными дисциплинами.
Дракеровский колледж был популярен прежде всего благодаря своей изолированности. Это было идеальное место для причиняющих беспокойство юнцов, которых стремились убрать “с глаз долой, из сердца вон”. Кроме того, здесь была в ходу система совместного обучения. Детей можно было спихнуть сюда, пока они не минуют “трудный возраст”. Чтобы поступить в Дракеровский колледж, нужны были только деньги и соответствующие связи. У родителей дракеровских питомцев в достаточном количестве имелось и то, и другое.
Фицдуэйн придержал Пукку, и она перешла на шаг. Ветерок с Атлантики овевал его лицо; он чувствовал на губах привкус соли. На душе у него стало легче. Все-таки хорошо оказаться дома, пускай погода и не балует теплом.
Он уже начал уставать от войн и от того, что для него было еще неприятнее: от изнурительной суеты, сопровождавшей все его бесконечные перелеты и переезды. Чем старше он становился, тем желаннее казались ему покой и тишина. Он даже подумывал о том, чтобы окончательно осесть в одном месте.
Фицдуэйн проводил на родной земле едва ли три месяца в году. Это его огорчало, но профессиональная необходимость вновь и вновь увлекала его на чужбину. Уже около двадцати лет он или воевал, или был военным фотокорреспондентом, охотником за людьми, менявшим винтовку на фотоаппарат. Конго, Вьетнам, арабско-израильские войны, снова Вьетнам;
Кипр, Ангола, Родезия, Камбоджа, Ливан, Чад, Намибия, бесконечные южноамериканские страны. Родной ирландский остров был для него тихой гаванью, местом, где он отдыхал телом и душой. Здесь было мало развлечений — разве что смотреть, как растет трава, — но только здесь он чувствовал себя свободным от смерти и насилия.
Внизу виднелись маленький пляж, лодочная станция и пристань Дракеровского колледжа. Прежде доступ к берегу преграждали крутые скалы, но фон Дракер вызвал сюда своих специалистов-подрывников, и они пробили диагональный туннель, соединивший пляж с садом вокруг замка.
Фицдуэйн проехал между стеной, которой был обнесен сад, и высоким утесом. Поодаль маячил викторианский замок из серого камня. Горгульи чередовались с бойницами; аркбутаны опирались на деревянно-кирпичные основания. Все здание, отдаленно напоминающее Парфенон, венчала башня с часами. Ирландская история была далеко не проста, но творческий гений фон Дракера зашел еще дальше.
Впереди лежала небольшая роща, а за нею находился мыс. Если позволяла погода, Фицдуэйн отпускал Пукку щипать соленую, растрепанную ветром травку, а сам ложился у кромки утеса, глядел на небо и кружащих в нем чаек и прогонял из головы всякие мысли.
О войне и смерти можно было ненадолго забыть. Пожалуй, думал Фицдуэйн, близится та пора, когда он повесит свои фотоаппараты на стенку и займется каким-нибудь более подходящим для взрослого человека делом.
Фон Дракер обожал деревья. Раньше тут был холм причудливой формы, а рядом с ним рос один-единственный дуб. Здешние уроженцы рассказывали об этом месте много странных историй. Они говорили, что этот дуб — непростое дерево и никто не знает, сколько ему лет. Говорили, что задолго до святого Патрика и обращения Ирландии в христианство под сенью его узловатых ветвей творились страшные вещи. Говорили, что даже после того, как церковь распространила свою власть на всю страну, на острове продолжали приносить кровавые жертвы.
Фон Дракер считал подобные рассказы чепухой. Поскольку ни один из местных жителей не захотел помочь ему срыть холм и посадил, рощу, он вызвал сюда работников из своего поместья в Германии. Дуб он оставил — не из суеверных соображений, а просто потому, что любил деревья, даже такие старые и корявые. Холм был снесен подрывниками. Оказалось, что он скрывал в своих недрах какие-то кости и нечто, весьма напоминающее человеческие черепа. Затем была посажена роща. Сюда были привезены деревца со всех концов света и, несмотря на суровые атлантические ветры и частые дожди, многие из них хорошо принялись.
Фон Дракер не дожил до осуществления своего замысла. Он умер ровно через год после сноса холма причудливой формы. Ходила молва, что завывания ветра, гулявшего в день его смерти по молодой роще, напоминали злорадный смех.
Чего только не напридумают люди, размышлял Фицдуэйн; однако никто не станет отрицать, что этот разросшийся лес — мрачное, неприветливое место. Сейчас царившую здесь зловещую тишину нарушал лишь шум капель, которые падали с мокрых деревьев. Через почти сплошной навес ветвей едва просачивался тусклый, угрюмый свет.
В роще витал дух тлена и распада. Как всегда, Пукку снова пришлось понукать, чтобы она вступила в лес, хотя они много раз ездили этим путем. Благодаря толстому ковру из сырых гниющих листьев стук ее железных подков стал гораздо глуше. Казалось, здесь никого нет, и Фицдуэйн, покинувший свой замок около часу назад, вспомнил, что за все путешествие ему не встретилось ни одной живой души. Когда они миновали половину дороги через лес, подлесок стал более густым, а тропа пошла в гору и запетляла. Впереди, чуть повыше, показался ствол старого дуба.
Всадник и лошадь поравнялись с дубом. Фицдуэйн глянул вверх, в лабиринт переплетенных ветвей. Прекрасное дерево, подумал он, очень впечатляющее в своей древней мощи.
Сначала он увидел веревку — тонкую, светло-голубую. Она свисала с сука, который выдавался из общей массы ветвей. Веревка кончалась петлей, а петля была захлестнута на вытянутой, изуродованной шее повешенного.
В полумраке неясно вырисовывались очертания длинного неподвижного тела. Брови Фицдуэйна поднялись; в течение десяти нескончаемых секунд он не мог оторвать от него взора. Ему захотелось закрыть глаза и снова открыть их, потому что эта картина — человек, повешенный чуть ли не на пороге его дома, — выглядела слишком уж невероятной.
Глава вторая
Фицдуэйн привык к тому, чем неминуемо сопровождается смерть. На любом из десятка фронтов он реагировал бы мгновенно, рефлексы опередили бы всякое осмысление происшедшего. Но на его собственном острове, в единственном месте, которое он считал свободным от насилия, сознание отказывалось верить глазам.
Он заставил Пукку тронуться дальше. От тела шел ощутимый запах. Это не было запахом сырой земли, гниющих листьев или разлагающейся плоти животного — пахло свежими человеческими экскрементами. Он уже видел, откуда. На повешенном были теплая оливково-зеленая куртка и синие джинсы; в верхней части бедер на джинсах проступили пятна.
Лошадь и всадник медленно миновали тело; помимо воли Фицдуэйн продолжал смотреть на него. Когда Пукка сделала еще дюжину шагов, он заметил, что глядит через плечо назад. Впереди лежала знакомая тропа, ведущая к мысу и праздному времяпрепровождению; позади были смерть и предостережение, говорящее о том, что если он повернет вспять, жизнь его уже никогда не будет прежней.
Он остановился. Потом медленно и неохотно спешился и привязал Пукку к ближайшему дереву. Снова взглянул на пустую тропу впереди. Она манила уехать, забыть о том, что он увидел.
Он помедлил; затем повернул назад. Голова повешенного была чуть свернута набок — результат первоначального рывка и действия захлестнувшейся петли. Волосы его были длинными, светло-русыми и волнистыми, почти курчавыми. Лицо было лицом юноши. Кожа его отливала синевой, несмотря на золотистый загар. Распухший язык торчал меж оскаленных зубов. Подбородок был запятнан еще не успевшей окончательно свернуться кровью; она понемногу стекала вниз. С кончика далеко высунутого языка свисала длинная, толстая вервь из слюны, мокроты и слизи, достававшая почти до пояса. Все это вкупе с вонью производило отталкивающее впечатление.
Он приблизился к телу, протянул руку и дотронулся до его безжизненной кисти. Он ожидал, что она будет холодной; несмотря на свой опыт, говорящий, что это далеко не всегда так, он инстинктивно связывал смерть с холодом. Кисть была прохладной, но еще хранила остатки тепла. Он пощупал пульс; его не было.
Он поглядел на кисть внимательнее. На ладони и внутренней стороне пальцев были черно-зеленые пятна, оставленные корой дуба; под ними виднелись ссадины, идущие до самых кончиков пальцев. Он подумал, что надо бы спустить тело вниз, но решил, что это вряд ли ему удастся. Узел нейлоновой веревки врезался глубоко в мертвую плоть, а ножа он с собой не прихватил. Ему пришла в голову мысль, что веревку можно пережечь, но зажигалки у него тоже не было.
Он заставил себя мыслить яснее. С тем, чтобы спустить тело вниз, уже не стоит торопиться. Повешенному это не поможет. Налетевший ветерок слегка качнул труп. Фицдуэйн вздрогнул от неожиданности.
Фицдуэйн решил действовать, как на работе: первым делом нужно заснять место происшествия. Он достал из внутреннего кармана плаща небольшой фотоаппарат “Олимп-ХА”, с которым не расставался благодаря давней привычке. Машинально выбрал ширину диафрагмы, выдержку и угол съемки. Прежде чем нажимать на кнопку, он быстро прикидывал в уме, как будет выглядеть каждый отдельный кадр и что еще необходимо подстроить: старый специалист, он был консервативен и питал недоверие к новомодной автоматической настройке аппарата.
Он понимал, что все это, по сути, ни к чему, но в то же время отдавал себе отчет в том, зачем он это делает: ему нужно было время, чтобы переварить случившееся. Он смахнул со лба пот и принялся обыскивать труп. Это было нелегко. Запах экскрементов бил в нос, к тому же до трупа было трудно дотянуться. Ему удалось залезть только в нижние карманы.
В наружном кармане зеленой куртки обнаружился дорогой сафьяновый бумажник. Внутри лежали ирландские фунты, швейцарские франки и несколько кредитных карточек. Там же Фицдуэйн нашел пластиковое студенческое удостоверение с цветной фотографией. Мертвый юноша оказался Рудольфом фон Граффенлаубом, девятнадцати лет от роду, из Берна, Швейцарии, обучавшимся в Дракеровском колледже. В удостоверении был обозначен его рост: метр семьдесят шесть. Поглядев на вытянутую шею в петле, Фицдуэйн с грустью подумал, что теперь мальчик стал выше.
Он вернулся к оставленной неподалеку Пукке. Она проявляла заметное беспокойство, и он погладил ее, сказав несколько ласковых слов. Успокаивая лошадь, он вдруг понял, что ему предстоит весьма неприятная задача: сообщить администрации колледжа, что один из студентов повесился. Потом, задним числом, стал размышлять, почему, собственно, он решил, что это самоубийство. Убивать таким способом было бы неестественно — но все же, возможно ли это? Стоит ли рассматривать такой вариант? Если бы требовалось сымитировать смерть от несчастного случая, гораздо практичнее было бы столкнуть жертву с утеса. Ему пришло на ум, что если это было убийство, то преступник до сих пор может скрываться в лесу. Он ощутил легкую тревогу.
Когда они наконец выехали из леса с его гнетущей сыростью, Пукка заржала от радости и слегка взбрыкнула, явно собираясь пуститься галопом. Фицдуэйн ослабил поводья, Пукка набрала скорость и пошла вскачь; ее копыта громко простучали по утесу, и скоро всадник с лошадью оказались на территории колледжа.
От быстрой езды в голове у Фицдуэйна прояснилось. Он знал, что ближайшие часы принесут ему мало приятного. Он подавил в себе желание подхлестнуть лошадь. Его дом был не так уж далеко отсюда.
Беда была в том — хотя Фицдуэйн еще не полностью осознал это, — что смерть Рудольфа фон Граффенлауба глубоко запала ему в душу. Она пробудила в нем затаенные инстинкты. Трагедия разыгралась на его земле и именно в то время, когда он размышлял, правильным ли был его выбор жизненного пути. Это можно было расценить как провокацию и как вызов. Кто-то вторгся в его мирную гавань посреди этого проклятого мира. И Фицдуэйн желал знать, почему нарушен его покой.
Последний раз Фицдуэйн был в колледже несколько лет тому назад.
Тяжелая боковая дверь была приоткрыта. Он вошел в выложенный плитами вестибюль, увидел еще одну дверь и широкую деревянную лестницу, поднялся по ступеням. Лестница привела его к очередной двери, за которой слышались голоса, смех и звяканье ложечек о фарфор. Он повернул ручку.
В большой, облицованной деревянными панелями комнате — по стенам ее тянулись полки с книгами, — находилось десятка два людей, одетых официально и в то же время довольно небрежно, как принято у ученой братии. Они собрались перед пылающим камином, попивая свой утренний кофе. Фицдуэйн почувствовал себя так, будто снова стал учеником и явился получать выговор.
Пожилая седовласая леди обернулась на звук его шагов и смерила новоприбывшего внимательным взглядом.
— Сапоги, — с легкой улыбкой сказала она. Фицдуэйн непонимающе посмотрел на нее. — Ваши сапоги, — повторила она. Он поглядел вниз, на свои грязные сапоги. Пол был расписан латунными руническими узорами. Призраки англо-ирландского литературного возрождения и кельтской Ирландии, которой никогда не существовало.
— Будьте так добры, снимите ваши сапоги, сэр, — уже более настойчиво произнесла седовласая дама, и ее улыбка стала заметно холоднее. — Тут все снимают обувь. Из-за пола, — добавила она немного мягче.
Фицдуэйн заметил, что у входа, около подставки для зонтиков, ровными рядами выстроились грязные ботинки. Оробев и не решившись спорить, он снял свои заляпанные сапоги и остался в одних шерстяных носках.
— Привет, — сказал новый голос. Он обернулся к явно потрепанной жизнью, но все еще привлекательной брюнетке лет тридцати пяти. Стройная и высокая, она была в круглых старушечьих очках, и что-то в ее облике неуловимо напоминало о детях-цветах шестидесятых годов. Улыбка у нее была очаровательная. Он подумал, не выращивает ли она у себя на подоконнике марихуану и как эта травка — да и ее хозяйка тоже — переносит ирландский климат.
— Привет, — отозвался он. Но улыбнуться не смог. На него вдруг навалилась усталость. — Боюсь, мне придется сообщить вам неприятное известие, — спокойно произнес он. Рассказывая, он вытащил из кармана удостоверение Рудольфа. Она непонимающе смотрела на него, казалось, целую вечность, затем выронила из рук чашку с кофе, и та разбилась об пол.
Люди у камина прервали беседу, и все головы повернулись к ним. В комнате воцарилась мертвая тишина, и Фицдуэйн не сразу заметил, что его носки медленно намокают в кофейной луже.
Фицдуэйну не обязательно было возвращаться на место происшествия, и он знал это, но все-таки вернулся. Он не мог просто забыть об этой истории. Ведь это он нашел тело Рудольфа и теперь, как ни странно, чувствовал себя ответственным за него.
Вместе с Фицдуэйном к старому дубу отправилось с полдюжины преподавателей. Рудольф все еще висел на суку. К счастью для чересчур впечатлительных ученых мужей, его тело перестало раскачиваться на ветру и теперь висело неподвижно.
Фицдуэйн понимал, что, по всей вероятности, некоторые из присутствующих и прежде сталкивались со смертью, даже с насильственной. Однако повешение — особый вид смерти, имеющий свою мрачную историю, связанную с ритуальными жертвоприношениями, и людям было нелегко смотреть на труп в петле. Об этом свидетельствовали их лица. Один из учителей не выдержал страшного зрелища и отошел за платан — слышно было, как его там рвет. Казалось, эти звуки никогда не прекратятся. Кое-кто из оставшихся явно был бы не прочь составить ему компанию.
Двое по-спортивному подтянутых юношей прибежали с длинной алюминиевой лестницей. Увидев их, Фицдуэйн вспомнил, что питомцы Дракера много времени проводят на свежем воздухе, занимаясь физическими упражнениями. Несколько лет назад один из преподавателей, потом уехавший отсюда, обронил в случайном разговоре: “Мы стараемся измотать этих шельмецов. Иначе с ними не справишься”.
Многие студенты, вспомнил Фицдуэйн, прежде успели зарекомендовать себя трудными подростками, хотя и происходили из богатых семей, и многие были теперь достаточно взрослыми, чтобы иметь право голосовать, поступить на военную службу или завести семью. Без сомнения, кое у кого уже имелись семьи. С учетом всего этого казалось вполне разумным, что их то и дело заставляют лазить вверх и вниз по скалам и бултыхаться в холодной воде Атлантики.
Стоя у древнего дуба, они ждали в лесном полумраке, пока не приехали полицейские и врачи. Ждать пришлось порядочно. На острове не было полицейского участка. Ближайший находился в Балливонане, на большой земле, и добираться оттуда надо было километров пятнадцать по разбитой дороге. Некоторые из ожидавших пытались завести с соседями разговор, тщательно избегая упоминания о повешенном. Фицдуэйн — как и пристало человеку, доставившему плохие вести, стоял немного поодаль от основной группы — оперся о выступ скалы, который был посуше других, и коротал время, жуя длинную травинку.
Он размышлял о том, как поступит полиция. Человек погиб, и его смерть вызвана не естественными причинами. Пожалуй, начнется расследование. В Сальвадоре, где солдаты из эскадронов смерти бесцеремонно выбрасывали трупы на свалки, о расследованиях никто не думал: не было их и в Камбодже, где “Красный Кхмер” отправил на бойню стольких людей, что на одного лишнего мертвеца никто не обратил бы внимания. Но здесь, дома, где насилие было редкостью, к нему относились совсем по-другому. Здесь следовали более гуманным обычаям.
Наконец прибыли двое блюстителей закона: местный полицейский сержант, давний знакомый Фицдуэйна, и его напарник, который, судя по свежему мальчишескому румянцу, совеем недавно покинул тренировочный центр в Темплморе. Их плотные синие форменные брюки были заправлены в деревенские сапоги, а лица, затененные полями темно-синих форменных шляп, оставались бесстрастными. Шляпа сержанта, Томми Кина, была застегнута под подбородком на ремешок; усталый полисмен слегка отдувался.
Сказать, что осмотром места происшествия пренебрегли, было бы несправедливо: осмотр состоялся. Он занял секунд этак шестьдесят — за это время сержант два-три раза обошел вокруг дерева, поглядывая на повешенного, а отчетливые следы грубых башмаков, оставленные им на мягкой почве, с властной безапелляционностью уничтожили все отпечатки, которые могли быть там прежде.
Взгляд задумавшегося Фицдуэйна снова вернулся к мертвецу. На его ногах, которые бессильно висели, не касаясь друг друга, были темно-коричневые ботинки, начищенные до блеска, точно в армии, и выглядевшие до странности элегантно. Похоже было, что сегодня утром Рудольф специально начистил их — но если так, то зачем?
К дереву приставили лестницу. Сержант пару раз проверил, крепко ли она установлена, велел напарнику придержать ее снизу, а сам полез наверх. Там он вынул из кармана своего форменного плаща складной нож с костяной ручкой и открыл его.
С ножом в руке, он обвел взглядом собравшихся внизу. Его силуэт четко вырисовывался над телом, и Фицдуэйн вспомнил виденную когда-то картинку, на которой была изображена казнь в восемнадцатом веке.
— Помоги, Хьюго, — сказал сержант. — Надо спустить парня вниз.
Фицдуэйн автоматически двинулся вперед и через несколько шагов оказался прямо под телом. Слышно было, как нож перепиливает натянутую веревку; затем труп упал прямо в его подставленные руки.
Он обхватил его, почувствовав вдруг удивительно сильное, непонятно чем вызванное волнение. Тело было еще теплым. Он держал мертвеца, изуродованная голова которого болталась на вытянутой шее. Позже он часто вспоминал этот миг. Ему казалось, что именно физический контакт с этим еще недавно столь многообещающим молодым телом подтолкнул его к тому, чтобы не остаться в стороне, не просто добавить эту смерть к длинному перечню актов насилия, которые ему пришлось наблюдать, но приложить все свои силы к тому, чтобы выяснить причины случившегося.
Ему помогли другие руки, и тот миг, когда он держал мертвого юношу в своих объятиях, ушел в прошлое. Тело собрались класть на землю: большой пластиковый мешок был уже наготове. Когда Фицдуэйн опустил плечи мальчика на чистую подстилку, из его запятнанного кровью рта вырвался протяжный стон.
Все замерли от ужаса, не решаясь додумать до конца одну невыносимую мысль: неужели, пока они стояли тут и, обмениваясь неуклюжими фразами, ждали полицию, Рудольф фон Граффенлауб медленно погибал от удушья?
Долгий, тихий стон почти незаметно сошел на нет. Фицдуэйну уже приходилось слышать нечто подобное, хотя от этого ему было не легче.
— Это воздух, — быстро пояснил он. — Мы изменили его положение, и воздух вышел из легких.
Он обвел взором зеленовато-белые лица вокруг и от души понадеялся, что сказал правду.
Полчаса спустя он сидел напротив сержанта в библиотеке Дракеровского колледжа, превращенной в комнату для опроса свидетелей, и рассказывал о том, как обнаружил тело. На тяжелых сапогах Томми подсыхали комья грязи; весь пол был испещрен грязными следами. Правила, обязательные для посетителей библиотеки, были временно отменены.
— Ты не слишком здорово выглядишь, Хьюго, — сказал сержант. — А я-то думал, ты уже привык к таким вещам. Фицдуэйн пожал плечами.
— Я тоже так думал. — Он слегка улыбнулся. — Оказывается, на пороге собственного дома это выглядит иначе. Сержант кивнул.
— А может, это последняя капля. — Он затянулся старой вересковой трубкой с серебряной крышечкой для защиты от ветра, и по комнате распространился аромат хорошего трубочного табака. Он был большим, крупного сложения человеком, и ему оставалось совсем немного до пенсии.
— Томми, — сказал Фицдуэйн, — честно говоря, я ждал, что вы снимете тело не раньше, чем все как следует осмотрите. Думал, что огородите место происшествия веревкой. Что приедут судебные эксперты. В общем, чего-нибудь такого.
Сержант поднял седую бровь. Его ответ был взвешенным.
— Хьюго, если бы я не знал тебя так хорошо, мне показалось бы, что в твоем замечании есть тонкий намек на критику. Фицдуэйн извиняющимся жестом поднял руки.
— Ни в коем случае, — сказал он и замолчал. Но на его лице по-прежнему оставалось вопросительное выражение.
Сержант прекрасно знал Фицдуэйна. Он усмехнулся, но потом вспомнил, что обстановка для веселья неподходящая, и вновь вернулся к своей профессиональной манере.
— Все очень просто, Хьюго. Пока мы туда добирались, ваша компания как следует вытоптала землю вокруг дерева. Кроме того, я уже тридцать четыре года служу в полиции и успел повидать немало повешенных. Это всегда были самоубийства. Невозможно повесить человека, не оставив никаких следов. Гораздо легче убить другим способом.
— А записку нашли?
— Нет, — сказал сержант. — По крайней мере, пока. Но отсутствие записки еще ни о чем не говорит. Записка — это скорее исключение, чем правило.
— Ну, а почему же тогда он мог покончить с собой?
— Понятия не имею, — сказал сержант. — Я еще мало с кем разговаривал. Но мне уже сказали, что он часто ходил очень задумчивый, очень угрюмый. Наверное, какие-нибудь неурядицы в семье, в Швейцарии. Он из города, который называется Берн.
— Это столица Швейцарии, — сказал Фицдуэйн.
— Ты что, бывал там? — спросил сержант.
— Нет, хотя делал пересадки в Цюрихе бог весть сколько раз. Моя профессия — фотографировать войну, а швейцарцы питают странную любовь к миру.
— Ну ладно; я думаю, зав-фа патологоанатом даст свое заключение, — сказал сержант. — А через день-два начнется следствие. Ты наверняка понадобишься. Но я постараюсь тебя предупредить, что да как.
— Спасибо, Томми.
Они встали на ноги и обменялись крепким рукопожатием. В библиотеке было холодно, огонь в камине давно потух. Уже собираясь открыть дверь, сержант обернулся к Фицдуэйну.
— О таких вещах много размышлять ни к чему. Лучше выкинь все это из головы.
Фицдуэйн слегка улыбнулся и ничего не ответил.
Возвращаясь верхом в Данклив, Фицдуэйн вспомнил, что должен был обсудить с полисменом один пустяковый случай — пропажу своего козла. Конечно, полиции не обязательно сообщать обо всех заблудившихся козлах, но тот факт, что через несколько дней его обезглавленный и выпотрошенный труп нашли в холмах на-месте прежнего жертвенного кургана, наводил на некоторые размышления.
Он гадал, куда же делась великолепная рогатая голова животного.
Глава третья
Она посмотрела на него сверху вниз. Она чувствовала его внутри себя — легчайшая любовная ласка. Ее бедра непроизвольно напряглись в ответ. Его руки погладили ее грудь, потом скользнули на спину. Она чувствовала, как от его прикосновений по позвоночнику бегут мурашки. Она запрокинула голову и подалась к нему, ощущая, как он входит в нее все глубже.
Их тела были влажны от пота. Она облизала большой и указательный пальцы, сунула руку туда, где переплетались их лобковые волосы, и нащупала пенис там, где он входил в ее тело. Потом охватила напрягшийся член пальцами и стала совершать ими мягкие круговые движения.

Читать книгу дальше: О'Рейли Виктор - Забавы Палача

 Драгомощенко Аркадий http://litkafe.ru/writer/699/dragomoschenko_arkadiy