ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

 Бэйлз Донни - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

О'Брайен Джудит

Пять золотых колец


 

Здесь выложена электронная книга Пять золотых колец автора, которого зовут О'Брайен Джудит. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу О'Брайен Джудит - Пять золотых колец.

Размер файла: 79.01 KB

Скачать бесплатно книгу: О'Брайен Джудит - Пять золотых колец




«Дар любви»: АСТ; Москва; 1999
ISBN 5-237-02686-9
Оригинал: Judith O`Brien, “Five Golden Rings”
Перевод: Н. Ибрагимова
Аннотация
Нет и не может быть для настоящей женщины дара более драгоценного, чем дар любви. Любви прекрасной и волшебной, страстной и обжигающей, чувственной и святой. О любви, которая приходит неожиданно, чтобы стать светом во тьме и смыслом жизни...
Джудит О'Брайен
Пять золотых колец
Моему старшему брату, Бруксу, который всегда открывал коробки с моими куклами Барби, пока я разворачивала его машинки и солдатиков.
И еще: я вовсе не хотела выбрасывать твою бейсбольную кепку клуба «Сент-Луис кардинал» из окна машины на шоссе. Просто так получилось.
Глава 1
— Мисс Грэхем! Мисс Грэхем! — Девочка так высоко тянула руку и с таким пылом, что Эмма Грэхем мысленно представила себе, как она сейчас продырявит потолок — Да, Дженнифер К. — Эмма улыбнулась. Полдесятка ребят, которых не вызвали, издали обычный стон разочарования.
Дженнифер К., обозначенная так для того, чтобы отличить ее от четырех других Дженнифер из первого класса, вскочила в ту самую секунду, как произнесли ее имя.
— Я хочу быть рождественским ангелом, — объявила она» приглаживая ладошкой свои длинные русые волосы.
— Очень мило, Дженнифер К. Я это непременно запомню на тот случай, если возникнет такая нужда.
Эмма приобрела большой опыт в оценке детей своего класса. В каждом классе была своя Дженнифер К., хорошенькая девочка, слишком хорошо знающая о своей красоте.
Этот класс не был исключением. В нем имелись также свои клоун, умник, сорванец, коленки которого были расцарапаны сильнее, чем у всех остальных, вместе взятых, и так Далее.
Только один ребенок в этом году не вписывался в общую картину — новый мальчик, загадка и для нее, и для детей. За пять лет преподавания у нее еще никогда не было такого ученика, как этот.
Сегодня, как обычно, он сидел очень тихо, сложив руки на крышке парты. Он вел себя слишком тихо для шестилетнего мальчика, и глаза у него были слишком серьезными.
По словам директора, его мать умерла, когда он был еще младенцем. Эмма предприняла несколько попыток связаться с его отцом, но то ли ее послания не дошли до него, то ли он не потрудился ответить. Няня мальчика всегда приводила его в школу и забирала из школы. Он никогда не шел домой вместе с другим ребенком, никогда не договаривался поиграть с кем-нибудь и не получал приглашений на детские праздники в конце дня.
Хотя в ее классе было полно детей, родители которых развелись, только у нового мальчика один из родителей умер. Дети чувствовали эту разницу и избегали его с первого дня. У детей существовал невысказанный страх, ощущение, что такое несчастье может оказаться заразным.
Эмма снова обратилась к ученикам:
— Я разделила класс на три группы. Одни из вас будут Ханукой, другие Кванзой, а третьи Двенадцатью днями Рождества.
Словно по команде по классу прошла волна стонов и радостных криков, как на стадионе. Возбуждение было почти осязаемым. До Рождества оставалось всего три недели. В классной комнате появились каталоги игрушек, повсюду была разложена зеленая и красная бумага для рукоделия. Даже ворчливый школьный сторож со своей вечной шваброй в руках, теперь украшенной мишурой, был замечен в красном колпаке Санта-Клауса. К середине января он будет жаловаться, что блестки забились в каждый коврик и уголок, но сейчас он вместе со всей школой был охвачен лихорадочным предвкушением праздника.
Только новый мальчик оставался в стороне. Быть новеньким в школе всегда достаточно сложно, но быть новеньким в такое время года почти невыносимо. Он был новеньким, его мать умерла, но больше всего ему не повезло с именем — его звали Аза.
Не было нужды отличать этого Азу от другого Азы в классе — он был единственным. По правде говоря, он был единственным Азой во всей школе, возможно, во всем Бруклине.
Эмма заложила прядку отливающих медью волос за ухо и склонилась над своим столом.
— Мисс Грэхем! Мисс Грэхем!
Это подал голос один из Майклов. У них было два Майкла, что довольно необычно. Как правило, их в каждом классе по крайней мере трое.
— Да, Майкл Р.? — Она посмотрела на часы. Осталось пятнадцать минут до конца урока, а ей еще надо раздать задания.
— У вас есть парень?
В комнате воцарилась тишина. Эмма привыкла слышать этот вопрос по крайней мере раз в неделю. Во время праздников он поднимался с вызывающей тревогу частотой. Это служило ей личным сигналом того, что праздники начались всерьез, .
— Нет, Майкл Р., сейчас нет. Ладно, послушайте. У меня здесь пачка записок, которые нужно отнести вашим… Да, Бобби. Какой у тебя вопрос?
— Мисс Грэхем? Мои родители ночью боролись, сняв рубашки. Я их видел.
Эмма прикусила изнутри щеку, чтобы не рассмеяться.
— Спасибо, что поделился с нами этой новостью, Бобби. Как я уже сказала, записки, которые я вам сейчас раздам, должен подписать один из ваших родителей… Да, Санбим, хочешь что-то добавить?
Казалось, Санбим удивлена тем, что ее вызвали. Независимо ни от чего она всегда казалась удивленной. Моргая, она встала рядом с партой.
— Мой папа курит по ночам смешную трубку. Отец Санбим, бывший менеджер рок-группы «Благодарные мертвецы», а ныне банкир с Уолл-стрит, кроме того, по рассказам дочери, носил нижнее белье, разрисованное галстуками, и во время учебы в колледже подвергался аресту. Санбим приносила его фотографии из полицейского дела для игры «покажи и расскажи»
— Курение очень вредно, — сказал Билли. — От него бывает рак, и тогда тебя разрежут, и ты умрешь. У Санбим задрожали губы.
— Но он делает всего одну или две маленькие затяжки. Говорит, это поднимает ему настроение. Неужели мой папа умрет?
— Нет, Санбим. Уверена, с твоим отцом все будет в полном порядке.
Эмма начала раздавать записки. Аза не пошевелился, когда она протянула ему сложенную белую бумажку.
— Аза, — сказала она, — тебе предстоит сделать нечто особенное. Ты принесешь пять золотых колец. Просто принеси старые пластмассовые кольца для занавесок, и я помогу тебе покрасить их золотой краской.
Медленно, не опуская глаз, мальчик взял записку и затолкал ее в свой ранец с надписью «Могучие рейнджеры».
— Вы должны послать записку его папе, раз его мама умерла, — пропела Дженнифер К., тряхнув волосами.
Эмме захотелось обмотать шелковистые волосы вокруг ее пухлой шейки. Но она лишь проигнорировала ее замечание. Еще в первые годы преподавания она усвоила, что иногда лучшей реакцией является отсутствие реакции вообще.
— Ладно, звонок вот-вот прозвенит. Чем скорее вы, ребята, принесете ваши предметы в класс, тем скорее мы сможем начать. И не забудьте домашнее задание на сегодняшний вечер — написать целую страницу заглавной буквы Д.
Зазвенел звонок, и дети, подхватив свои ранцы и коробки для завтрака, выстроились в очередь к двери. У каждого была своя пара. За исключением Азы. Он стоял один, самым последним.
Он всегда оказывался последним в очереди.
Эмма хотела стать учительницей еще с тех пор, как сама училась в первом классе. И ни единого раза потом не усомнилась в правильности своего выбора. Другим хотелось стать учителями только на несколько коротких часов или на время длинных каникул, но Эмму привлекал сам процесс обучения.
На стене ее квартиры на Парк-Слоуп, всего в трех кварталах от школы, висели фотографии Эммы с учениками ее класса. Пять фотографий, аккуратно вставленных в одинаковые деревянные рамки, запечатлели ее путь от студентки-педагога до настоящего учителя. Стена была большой, и на ней полно места для десятков фотоснимков, которые ей предстоит развесить в будущем.
Большинство ее соучеников по колледжу уже переженились, завели собственных детей. Эмма же отдавала все время своим подопечным, и в ее платяном шкафу висело множество платьев, оставшихся после свадеб подруг, на которых она была подружкой невесты, из пастельного цвета тафты; босоножки того же цвета аккуратно выстроились в ряд.
Эмма без сил рухнула на тахту, хотя было только немногим больше пяти часов вечера. Она вкладывала в работу все силы. К концу дня сил не оставалось.
Хорошо, что у нее нет ни мужа, ни друга, подумала она. Ей не удалось бы скопить достаточно энергии, чтобы встречаться с парнем, а тем более завязать с ним серьезные отношения. Конечно, у нее были парни, особенно в колледже. Но это не сработало. Никакой трагедии она в этом не видела. Просто ей ни разу не попался подходящий парень.
Губы Эммы слегка изогнулись в улыбке. А какой парень ей подошел бы? Он должен быть высоким, по крайней мере достаточно высоким, чтобы соответствовать ее росту в пять футов восемь дюймов, и спортивным, чтобы ездить с ней на велосипеде во время летних путешествий. Способным, возможно, даже выдающимся, обладающим достаточной долей оптимизма, чтобы сглаживать острые углы. Хорошо, если бы при этом он оказался еще и красивым.
Улыбка перешла в смех.
— Да-а, правильно, Грэхем, — сказала она сама себе. — Уверена, что таких парней толпы, и все ждут, пока ты сделаешь первый шаг.
Она встала и потянулась, поймав свое отражение в зеркале прихожей.
Она даже красива — неброской красотой, ничего яркого и вызывающего. Возможно, в этом и была ее проблема — она слишком обыкновенная. Обычная средняя школьная учительница, в средней школе, в функциональной, опрятной, средней квартирке.
Внезапно ее кот, беспородное полосатое существо с неоригинальной кличкой Том, прыгнул ей под ноги.
— Ладно, сейчас дам тебе поесть. — Эмма вздохнула, и кот немедленно рванул через комнату и скользнул под тахту.
У нее мелькнула мысль позвонить друзьям и пойти в «Дэппер Дэн», постоянное место сбора здешней молодежи. Но это требовало слишком больших усилий — одеться и встретиться со старой компанией за веселым дружеским столом. Тощие цыплячьи крылышки и шкурки от картофеля не вполне компенсируют чересчур дорогое пиво и принужденную беседу.
Вместо этого она проведет обычный вечер с котом и Питером Дженнингсом по телевизору. Вечер, похожий на тысячи других и на тысячи таких же вечеров в будущем.
Большая часть детей не забыла выполнить не только домашнее задание, но и свои поручения к празднику. Даже Аза, молчаливый, с вечно печальными глазами, сжимал в руке маленький бумажный мешочек, полный колечек для занавесок, Если бы это был любой другой ребенок, она бы поддразнила его, сказав, что он готов заменить слова «пять золотых колец» на слова «тридцать семь золотых колец». Но Аза был не та-, кой, как другие. Эмма просто улыбнулась ему.
Только после того как уроки закончились, а дети разошлись и Эмма собиралась выключить свет, она заметила на полу бумажный мешочек Азы.
Она подобрала мешочек и открыла его. Там было несколько дюжин старых колец для занавесок. Наверное, его отец купил новые, когда они переехали. Сверху лежало меньшее по размеру колечко, уже позолоченное.
Из любопытства она вынула это маленькое колечко. Оно было не из пластика, а из металла.
Эмма поднесла его к лампе на своем столе. Колечко не просто металлическое, кажется, оно из настоящего золота. Кольцо явно старинное, отливавшее розовато-золотым блеском, свойственным старинным украшениям. На внутренней стороне виднелась надпись, но выгравированная вязь сильно стерлась, и ее невозможно было прочитать.
— Странно, — пробормотала Эмма, кладя кольцо в свой кошелек, чтобы понадежнее спрятать.
Необходимо зайти к отцу Азы и сказать о кольце. Возможно, тогда ей удастся больше узнать о мальчике, спросить его отца, всегда ли он был таким погруженным в себя ребенком. Конечно, ей надо действовать очень мягко, дипломатично — ей уже не раз приходилось выбирать именно этот способ общения с родителями.
Что-то дрогнуло у нее внутри при этой мысли. Что представляет собой отец этого малыша? Каким он окажется человеком?
Эта мысль встревожила ее.
Разговор с отцом Азы свелся к передаче сообщения через его автоответчик.
«Вы позвонили по номеру 839-75-72, — произнес сухой, безразличный голос. — Пожалуйста, оставьте свое сообщение, я перезвоню вам при первой возможности».
Голос не был неприятным, решила Эмма, набирая в грудь побольше воздуха. Но как раз перед тем как заговорить, она вдохнула кусочек жевательной резинки, которая в тот момент была у нее во рту.
— Кхе, я… Здравствуйте, — задыхаясь, выдавила она. После серии сдавленных звуков, напоминающих кашель Тома, когда он старается выкашлять комок меха, она продолжала:
— Я ваша… Кхе-кхе. Уже лучше. Здравствуйте. Я учительница Азы, Эмма Грэхем, и у меня…
Ее прервал гудок сигнала. Это сигнал начинать говорить или заканчивать?
— Черт побери, — выругалась она в трубку.
— Алло? — Это был его голос, голос отца Азы. — Я только что вошел и…
Эмма больше ничего не слышала. Она среагировала, как взрослый человек, когда его застали врасплох: Эмма бросила трубку.
— Зачем я это сделала? — простонала она, обращаясь к молчаливому телефону.
Телефон тут же зазвонил. Неужели это он? О Боже, подумала Эмма. Может, у него есть определитель номера? Или она оставила свой номер телефона?
Она неуверенно подняла трубку.
— Алло. — Она изменила голос, произнесла это низким, хрипловатым голосом только что проснувшегося человека.
— Эмма? Это ты? Боже мой, у тебя ужасный голос! Ты простыла?
Она мгновенно расслабилась.
— О, привет, мама. — Эмма откинулась на диванные подушки. — Нет, со мной все в порядке.
Во время разговора с матерью из головы у Эммы не шел отец Азы, она все гадала, что он мог о ней подумать.
Эмма зевала, глядя в телевизор и допивая чашку горячего шоколада. Том пребывал под диваном, где яростно трепал свою фетровую мышку, звеня колокольчиками при каждом рывке.
От нечего делать она потянулась к своему кошельку. Кольцо лежало там, надежно упрятанное в застегнутое на молнию отделение для мелочи.
Это было красивое кольцо. Может, оно принадлежало матери Азы? Нет. Кольцо слишком старое, и его явно не носили в последнее время. Его носили много лет, возможно, даже десятилетий назад. Эмма представила себе старую женщину, не желающую расставаться со своим кольцом, не снимающую его даже во время домашних дел, стирки или когда пекла имбирные пряники своим внукам.
Приятное на ощупь, слегка потертое, это кольцо было гладким, как сильно поношенный шелк. Эмма надела кольцо на левую руку, на свободный безымянный палец. Такое приятное, такое гладенькое.
Том испустил пронзительный вопль. Эмма не обратила на кота никакого внимания.
Металл был теплым. Кольцо скользнуло на палец и оказалось идеально подходящим по размеру, словно было сделано специально для нее. По всей руке распространилось тепло. Восхитительное дремотное ощущение растеклось и охватило все тело.
Глаза Эммы закрылись. Она поспит прямо тут, на диване, сказала она себе. Она поспит.
Матрац был весь в комках.
Эмма попыталась уснуть снова. Ей снился чудесный сон, хотя она и не могла припомнить никаких подробностей.
Незнакомый запах вернул ее к действительности. Почему-то пахло животными. Эмма села.
— Том? Тебе нужно сменить песочек?
В эту секунду она открыла глаза, и слова замерли у нее на губах.
Она находилась в маленькой комнатке. Пол из широких деревянных половиц, покрытый лоскутным ковриком, и большой деревянный гардероб в углу. Стул с решетчатой спинкой и плетеным сиденьем.
Это была деревенская спальня, и она лежала под одеялом ручной работы. Теперь она ощутила запах соломы, кофе и маисового хлеба; эти ароматы доносились из-за занавески из набивного ситца, висящей на двери на толстой деревянной палке.
Прямо за ситцевой занавеской послышались шаги. Они тяжело стучали по доскам пола, кто-то явно шел в сапогах.
В камине янтарно тлели угли, но все равно в комнате было холодно. Толстый слой льда покрывал оконные рамы, как изнутри, так и снаружи.
Прежде чем Эмма успела среагировать на странную окружающую обстановку, большая рука раздвинула ситцевую занавеску. В комнату вошел один из самых красивых мужчин, которых она когда-либо встречала, — высокий, превосходно сложенный, одетый в свободную белую рубашку и толстые брюки на кожаных подтяжках.
Волосы у него были угольно-черного цвета, но слегка припорошены сединой. Но в тот, первый, момент изумленная Эмма прежде всего увидела его глаза, карие глаза, которые одновременно смеялись и плакали.
— Доктор говорит, мы можем попытаться еще раз, Эм. — Он говорил со странным акцентом. — Когда будет подходящее время, мы можем попытаться еще раз.
С этими словами он покинул комнату так же быстро, как и вошел.
Одна дополнительная подробность просочилась в ее мозг. У этого мужчины на пальце тоже было кольцо. С первого же взгляда она поняла, что его кольцо составляет пару с кольцом на ее собственной левой руке.
Глава 2
Эмма не имела понятия, сколько времени она просидела на кровати, подтянув под горло одеяло и тупо уставившись на ситцевую занавеску.
Ей доводилось слышать термин «клинический шок», и теперь она совершенно точно знала, что он означает. Казалось, время остановилось, она не могла ни пошевелиться, ни заговорить, ни что-либо почувствовать. Ее разум упорно пытался найти объяснение тому, где она находится. Возможно, ее похитили и увезли в этнографический музей-парк, или же она попала на празднование Дня первооткрывателей.
Но все было очень реально. Каждая деталь была слишком достоверной, чтобы можно было принять это место за музей или за какую-то иллюзию. Запахи — острые и дразнящие, звуки рождали эхо. Ни один самолет не ревел над головой, и вдалеке не слышно было гула машин на шоссе. Каким-то образом Эмма перенеслась в прошлое.
В конце концов она услышала, как тот мужчина ушел. Он не сказал ей ни слова, ни «до свидания», ни «желаю приятно провести день», ни «какого черта эта незнакомая женщина делает в моей постели?». Ничего.
Мало-помалу она стала замечать окружающую обстановку. Матрац был в буграх, по-видимому, его набили шелухой ОТ кукурузных початков. Одеяло, которое она сжимала руками, слегка выцвело. На нем был виден каждый узелок, каждый стежок, причудливо неровный.
Снаружи находились животные. Она слышала кудахтанье и писк, прерывистое ржание. Несколько раз до нее доносился такой звук, словно мимо проехал фургон. Колеса скрипели по гравию и снегу. Возницы щелкали поводьями или успокаивали лошадей В конце концов Эмма заметила маленькое ручное зеркало, лежащее на сундуке. Она спрыгнула с кровати — на мгновение у нее закружилась голова — и схватила зеркало, чтобы увидеть свое отражение.
Это была она, никаких сомнений. Даже в темной и пятнистой поверхности зеркала она узнала собственное лицо. Выражение этого лица было растерянным, голубые глаза покраснели и слегка припухли, волосы заплетены в косы и завязаны тряпочками. Но в том, что именно Эмма Грэхем смотрела на нее из зеркала, сомневаться не приходилось.
Маленький треугольник ткани высовывался из закрытого сундука. И прежде чем положить зеркало, Эмма открыла сундук, чтобы убрать его.
Свежий аромат коснулся ее ноздрей, когда она приподняла тяжелую крышку, — запах цветов и весны. Поверх аккуратно свернутой одежды лежали сухие цветы, стебли их стягивали яркие ленты, а под лентами лежала маленькая книжка в кожаном переплете.
Дневник. Эмма тотчас же это поняла. Она начала было опускать крышку на место, потом остановилась. Какое-то мгновение она просто стояла, босиком, в свободной хлопчатобумажной ночной сорочке. Потом схватила дневник, закрыла сундук и прыгнула обратно в тепло бугристой постели.
Красный переплет дневника не имел замочка. Эмма ожидала ощутить запах пыли, когда открыла его, но единственным запахом, который ей удалось уловить, был аромат цветов.
Странички дневника сияли белизной. После нескольких чистых страниц начались записи. Синими чернилами, четким, разборчивым почерком.
Это был ее собственный почерк.
Ошибиться невозможно, и невозможно как-то это объяснить. Эмма писала точно так же с младших классов школы, те же острые углы, тот же четкий наклон. Дневник писала сама Эмма.
Она потерла глаза, они болели, словно она недавно плакала. Потом начала читать.
Почерк принадлежал Эмме, но слова — совершенно незнакомому человеку.
Записи начинались с марта 1832 года, в Филадельфии. Автор не называла себя, но рассказывала о своем маленьком сынишке, о муже и о путешествии на запад, в которое они вот-вот должны были отправиться.
Тон записок был странным, в каждом слове чувствовалось смущение, и подбор их был осторожным. Никаких имен не называлось. Никаких характерных особенностей.
«Во время нашего путешествия ребенку стукнет годик. Мой муж надеется, что к тому времени мы уже будем в Индиане. Он сразу же начнет работать с судьей Исайей Хокинсом. Те, кто работал с мужем в Филадельфии, выражают удивление и немалое огорчение его внезапным отъездом. Все считают его одним из самых перспективных адвокатов в Филадельфии, если не на всем восточном побережье. И тем не менее его выбор клиентов непредсказуем, как мартовский ветер, и такой же неопределенный. Он, кажется, не хочет брать клиентов, которые могут позволить себе заплатить ему его истинную цену. Он стремится на запад, чтобы встретиться лицом к лицу с Законом на границе поселений, а не с законом города. Ребенок капризничает».
Следующая запись была еще короче.
«Каналы замерзли, поэтому мы ждем. Я никого не знаю и не хочу ни с кем знакомиться. Наши попутчики — ужасные люди, грубые и неопрятные, как во внешности, так и в манере поведения. Могу лишь предположить, что чем дальше мы будем продвигаться на запад, тем хуже станет наше окружение».
Несколько строчек описывали волнение мужа.
«Он не знает о моих чувствах. Ничего не желает замечать, кроме своего счастливого идеализма. Он хочет помогать Другим, но, боюсь, это будет происходить за счет нашей семьи».
Следующая запись датирована маем 1832 года.
«Жестокая жара. Я думала, что Овертон-Фоллз окажется городом, а здесь всего несколько домов. Моему ребенку сейчас исполнился бы годик, если бы Господь не призвал его к себе. Может, он делал бы свои первые шаги?»
Эмма опустила дневник. Больше записей не было. Остальные страницы остались пустыми.
— Ребенок умер, — пробормотала она самой себе.
Эмма сидела и смотрела на комнату, на грубую мебель, следы героических усилий создать комфорт. Внезапно ей непреодолимо захотелось выйти наружу, увидеть, где она и можно ли добраться отсюда домой.
В гардеробе висела женская одежда, и она вынула самое теплое на вид платье, какое только смогла найти. Еще там нашлись чулки, все черные, хлопчатобумажные и бесформенные, и тяжелая нижняя юбка. В нижней части шкафа, под какими-то тряпками, стояли две пары туфель. Они явно уже некоторое время стояли без дела, обе пары были чистыми, без грязи и пыли. Она надела более прочные, из черной кожи с пуговицами сбоку и на толстых подошвах.
Прямо под одеждой в сундуке лежали щетка для волос и жестяная коробочка со шпильками. Эти шпильки казались смертельно опасными штуками, с легким налетом ржавчины, словно ими тоже долго не пользовались. Эмма сделала все, что могла, со своими волосами и осталась довольна, когда, тряхнув головой, обнаружила на полу всего несколько шпилек.
Она вышла через дверь в соседнюю комнату и была удивлена тем, что мужчине удается поддерживать такую чистоту в доме.
В примитивно обставленной комнате находился еще один камин — этот не топился, — и на большом крюке напротив дымохода висел чайник. Рядом стояли деревянный стол и каменная раковина. Вдоль стены располагалась скамья, на которой лежала свернутая постель.
Значит, он спит здесь.
Рядом со скамьей находился длинный сосновый стол, на котором она увидела глиняную трубку, глиняный горшочек с надписью «Табак» и стопку тяжелых на вид книг. Эмма взяла их и прочитала названия «Оратор из Колумбии» и «Комментарии Блэкстоуна». По-видимому, это книги по юриспруденции. Хотя бумаги видно не было, на столе стояла бутылочка замерзших чернил, закрытая пробкой, и лежало обгрызенное гусиное перо, кончик которого был испачкан темно-синими чернилами.
Возле двери на стоячей вешалке висели шляпы и одежда. Однажды она водила своих учеников в исторический отдел Бруклинского музея, и там была такая же вешалка с тщательно сохраненной одеждой. Она тогда объясняла детям, что в те времена еще не было платяных шкафов. Детишки прижимались носами к стеклу, и кто-то заявил, что это «чудно». Теперь, стоя перед странной одеждой, грубой на ощупь, она склонна была согласиться со своим учеником.
Все это было очень чудно.
На вешалке не было никакого женского пальто, зато висела тяжелая шаль. Эмма предположила, что именно ее она и должна надеть, и завернулась в эту шаль.
— Я голодна, — объявила она самой себе и подошла к раковине. Никакой еды не было. Там мокли тарелки, и на них уже образовался тонкий слой льда. Ручной насос с красной ручкой был установлен над раковиной. Эмма несколько раз дернула за ручку, но ничего не произошло. Она попыталась снова, обеими руками. Капля ледяной воды шлепнулась в раковину, и все.
Снова завернувшись в шаль, она уже было собралась выйти, но тут ее взгляд упал под стол.
Там стояла деревянная колыбелька.
— О нет, — прошептала она. В колыбельке лежали крохотный плед и детская рубашечка. Она инстинктивно взяла ее в руки и поднесла к лицу.
Она еще хранила запах, сладкий аромат младенца. Эмма поняла, что это запах ее собственного ребенка, ребенка, которого она никогда не узнает. Ее ребенка и ребенка того мужчины с удивительными глазами.
Колени ее подогнулись, и она опустилась на пол, все еще прижимая к лицу маленькую рубашечку. Ощущение потери с такой силой охватило ее, что пережить эту боль было почти невозможно. Она обрушилась на нее, как физический удар.
С ее губ сорвался стон, и она закрыла глаза, впитывая сладкий аромат младенца.
Эмма не слышала, как открылась дверь, и не почувствовала холодной струи воздуха с улицы.
— Эм.
Она подняла взгляд. На пороге стоял ее муж. Он был одет в широкополую шляпу, припорошенную снегом, просторное темно-коричневое пальто, которое казалось слишком хорошо скроенным и изящным для их новой жизни в Индиане.
— Эм, — повторил он. Сделал шаг вперед и остановился. — Ты встала с кровати.
Она кивнула и улыбнулась, смутившись, потом снова свернула рубашечку и положила ее обратно в колыбельку.
Выражение лица ее мужа оставалось озадаченным, когда он закрыл дверь и задвинул большой деревянный засов.
— Зачем ты надела лошадиную попону?
Она начала подниматься, и он протянул холодную руку, чтобы ей помочь.
Его рука, большая и огрубевшая, была прекрасна. Это не рука человека, ведущего сидячий образ жизни. Это рука человека, который будет сражаться за то, во что верит и что любит.
Ей захотелось снова заплакать, но одновременно и засмеяться от радости. Это был он. Это его она ждала так долго.
Ее рука схватила его руку, и он посмотрел на нее с легким удивлением.
— Ты надела лошадиную попону.
— Неужели? — Она широко улыбнулась и второй рукой накрыла сверху его руку. Эмма почувствовала силу, прилив тепла. На тыльной стороне его ладони разбегались вздувшиеся вены, и она провела по ним большим пальцем.
Остановилась и подняла на него взгляд.
Их лица разделяло всего несколько дюймов. Хотя на его лице не было морщин, оно было худым, скулы резко выступали под изумленными глазами.
Его кожа была несколько темноватой, но в конце года это вряд ли мог быть солнечный загар. Несмотря на его впечатляющую мужскую стать и мощное телосложение, черты его лица были довольно тонкими. В нем чувствовалась утонченность патриция, благородство, которого она никогда прежде не встречала у мужчин.
Он ждал ее ответа.
— Я надела лошадиную попону, потому что замерзла. Он и глазом не моргнул. Снег на его шляпе оставался белым и пушистым. В комнате было так холодно, что снег мог сохраниться в таком положении целую вечность.
Потом он сделал нечто поразительное. Он улыбнулся. Это не была грубая ухмылка во весь рот и не быстрая усмешка, демонстрирующая все зубы. Нет, его рот слегка изогнулся, и глаза на секунду осветила сияющая искра. Затем она исчезла.
— Ладно, Эм. Это похоже на правду.
С этими словами он снял шляпу. Хлопья снега упали на пол, а Эмма уставилась на его волосы. Было что-то завораживающее в том, что у такого молодого человека, вероятно, не старше тридцати лет, столько седины. Не только на висках, где она всегда появляется довольно рано, особенно у темноволосых мужчин. Седина была повсюду, серебристая, густая и вызывающая.
— Я принесу тебе чего-нибудь поесть. — Он снял с себя пальто и повесил его на вешалку. На нем были те самые белая рубашка и брюки, что и раньше, только теперь он надел темный узкий галстук, свободно завязанный бантом, и пиджак с узкими лацканами.
Она чуть было не сказала ему, как он красив, но тут до нее дошли два странных момента. Первый — мужчина, муж, готовил для нее еду. Разве это не женское дело?
Второй момент был более тревожным. Когда он говорил, Эмма пыталась понять, откуда у него такой странный акцент. Странной была не сама его речь, не то, как он произносил слова поначалу. Казалось, у него типичный восточный акцент, несколько более явный, но вполне обычный. Странность заключалась в полном отсутствии эмоциональной окраски Он выговаривал каждое слово без малейшей перемены интонации. Ни страсти, ни тепла, ни гнева — только голые, методичные слова.
И было нечто столь же странное в его глазах. Не считая быстрого проблеска, который она видела несколькими минутами ранее, они тоже были совершенно лишены каких-либо чувств.
Должна быть причина этой натянутости, неуверенности и официальности. Что могло с ним случиться?
Они ели в полном молчании.
Эмма, собственно, испытала облегчение. Ей хотелось задать так много вопросов, но ясно, что она должна была знать все ответы. Существовали повседневные детали, о которых она не имела ни малейшего представления и не знала, как о них спросить.
— Удачный день в конторе? — Ее голос прозвучал неестественно весело. Он резко поднял голову, глаза его смотрели настороженно.
— Вероятнее всего, я поеду на выездную сессию этой весной, Эм. Это будет обычная трехмесячная поездка, такая же, как та, которую я совершил бы осенью, если бы… ну, если бы все сложилось иначе. До тех пор мы будем продолжать доставать все, что нам нужно, натуральным обменом.
— О… я не это имела в виду! — Она проглотила кусок сухого маисового хлеба и сделала глоток теплого кофе. — Нет, я действительно хотела знать, Майкл. Тебе нравится эта работа?
Майкл, она просто назвала его Майклом. Господи! Его так зовут? Или она просто выпалила самое распространенное имя, какое пришло ей в голову?
Он собирался было откусить хлеб, когда его глубокие карие глаза встретились с ее глазами. Нарочито медленно он положил хлеб обратно на глиняную тарелку.
— Сердечно благодарен тебе, Эм, за твою заботу. — В его голосе не было сарказма, вообще никаких чувств. — Полагаю, мне она понравится, когда я начну выезжать на сессии. Сейчас я начинаю подготавливать несколько мелких дел. Ссоры между соседями, пограничные споры и тому подобное.
Он снова нагнул голову и продолжил есть.
Но как его зовут? Должна же она знать.
— Звучит великолепно. — Она прочистила горло. — Майкл.
Он не среагировал. Вместо этого взял свою пустую тарелку и кружку и понес их к раковине.
— О, я уберу, Майкл.
Он остановился, спина его напряглась, он глубоко вздохнул. Затем снова двинулся к раковине и поставил посуду сбоку.
— Спасибо. — Затем подошел к вешалке, натянул свое пальто и надел шляпу. На одежде еще оставался снег.
— До свидания, Майкл. — Она неуверенно помахала рукой от стола.
Он наконец взглянул на нее, и эта странная полуулыбка снова заиграла на его губах.
— До свидания, Эмма.
И с этим он ушел.
Она сидела неподвижно, уставившись на закрытую дверь.
Майкл. Ее мужа зовут Майкл.
Глава 3
Руки Эммы еще горели от жесткого мыла и холодной воды после мытья посуды, но она решила осмотреть городок Овертон-Фоллз.
Эмма вышла из дома, едва справившись с большим деревянным засовом, все еще завернутая в лошадиную попону. От яркого света снаружи, где солнце играло на серебристом снегу, лицо ее сморщилось, словно она очень долго не выходила из дому.
Но вместо того чтобы вернуться обратно в дом, Эмма выпрямилась и поплотнее завернулась в попону.
— Я живу в Бруклине, — пробормотала она сквозь стиснутые зубы. — Я не боюсь Индианы.
Едва она произнесла эти слова, как ее сбило с ног нечто огромное и сильное, ударившее ее сзади под коленки.
Она задохнулась от удара, обернулась, хватая ртом воздух, и оказалась лицом к лицу с самой ужасной образиной из всех, каких ей только приходилось видеть. Крохотные пронзительные глазки приковали ее к месту. Зловонное горячее дыхание обожгло ее.
— Джаспер! Иди сюда и будь вместе с остальными! — Молодой человек оттащил ужасное создание от Эммы.
Это была свинья. Возможно, боров. Чем бы оно ни являлось, это было нечто чудовищное и щетинистое из семейства свиней.
— Простите, мэм. Джаспер просто немного взволнован прогулкой.
Мальчику не могло быть больше двенадцати-тринадцати лет. Он помог ей встать, протянув худую холодную руку. Потом ушел — погнал Джаспера и еще полдюжины свиней дальше по улице.
Эмма собрала остатки самообладания, а тем временем ее глаза приспособились к слепящей белизне. Открывшееся перед ней зрелище заставило ее сделать шаг назад.
Это была маленькая деревушка, по улице двигались фургоны, бегали собаки, кипучая деятельность происходила прямо в нескольких ярдах от дома. Очевидно, никто не заметил ее столкновения с Джаспером, совершающим прогулку. Или если и заметил, то не увидел в этом ничего необычного.
Из трубы каждого Из десятка или около того строений вылетали клубы дыма. Все эти строения были явно жилыми домами, а одно, стоящее в некотором отдалении от других, располагавшихся близко к немощеной дороге, было окружено побеленным забором. На нескольких строениях имелись торговые вывески, которые скрипели и раскачивались на петлях. Казалось, все они написаны одной и той же рукой — четкими, аккуратными буквами, без всяких притязаний на художественность. На одной вывеске была пропущена буква. Вместо того чтобы переписать всю вывеску, пропущенную букву просто вставили сверху, стрелкой указав место, где она должна находиться. Из приоткрытой двери кузницы доносился непрерывный звон двух молотов, эхом разносящийся по улице. Эмма шла медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, завороженная тем, что видела.
Двое детишек пробежали по улице, смеясь и таща за собой санки с еще более маленьким ребенком. Почему они не в школе?
Ветер свистел между домами, не встречая препятствий, словно в открытой прерии. Здесь не было высоких зданий, чтобы защитить ее от холодного ветра, не было дымных автомобильных выхлопов и канализационных люков, испускающих пар. Ощущение застывшего, ничем не подогреваемого воздуха невозможно было забыть. От зимы не было спасения — даже временной передышки — до самой весны.
Эмма шла по направлению к центру городка, к развилке дорог, где привязывали коней и нагружали фургоны.
Наконец прохожие начали обращать на нее внимание.

Читать книгу дальше: О'Брайен Джудит - Пять золотых колец

 Пчелиная напасть http://litkafe.ru/writer/10993/books/43826/baruzdin_sergey_alekseevich/pchelinaya_napast