ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

 Дышев Андрей Михайлович - Черный квадрат - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Диш Томас

Азиатский Берег


 

Здесь выложена электронная книга Азиатский Берег автора, которого зовут Диш Томас. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Диш Томас - Азиатский Берег.

Размер файла: 30.16 KB

Скачать бесплатно книгу: Диш Томас - Азиатский Берег













Томас М. Диш







АЗИАТСКИЙ БЕРЕГ

- 1 -
I

С улицы доносились голоса и шум машин. Шаги, хлопанье дверей,
свистки, снова шаги. Он жил на первом этаже и не имел возможности
избежать этих проявлений шумной городской жизни. Звуки накапливались в
его комнате как пыль, как ворох нераспечатанных писем на запятнанной
скатерти.
Каждый вечер он переносил кресло в пустую заднюю комнату, которую
предпочитал называть гостиной, и созерцал черепичные крыши и огни
Ушкюдара по ту сторону черных вод Босфора. Но звуки проникали и в эту
комнату. Он сидел в полумраке, пил вино и ждал, когда _она_ постучит в
дверь.
Или пытался читать: книги по истории, записки путешественников или
длинную скучную биографию Ататюрка* - в качестве своего рода
снотворного. Иногда он принимался даже писать письмо жене:
-----------------------------------------------------------------------
* Ататюрк (Ataturk, буквально - отец турок) Мустафа Кемаль
(1881-1938), руководитель национально-освободительной революции в
Турции 1918-1923. Первый президент (1923-1938) Турецкой республики.
-----------------------------------------------------------------------
Дорогая Дженис,
тебя, наверное, интересует, что со мной произошло за последние
несколько месяцев...
Общие фразы, жалкие любезности - и только. К сожалению, он и сам не
смог понять, что с ним произошло.
Голоса...
Чужая, непонятная речь. Некоторое время он посещал Роберт-колледж,
пытаясь овладеть турецким языком, и для этого три раза в неделю ездил на
такси в Бебек. Но грамматика, основанная на принципах совершенно чуждых
всем известным ему языкам, с ее размытой границей между глаголами и
существительными, существительными и прилагательными, оказалась
недоступной для его неисправимо аристотелевой логики. Он с мрачным видом
сидел в классной комнате на задней скамье за рядами американских
подростков, выделяясь из окружающей обстановки подобно механической
конструкции на далианском пейзаже - сидел и как попугай повторял за
учителем дурацкие диалоги между доверчивым Джоном, который путешествовал
по улицам Стамбула и Анкары, задавая всевозможные вопросы, и услужливым,
осведомленным Ахмет-беем. После каждой беспомощной фразы Джона
становилось очевидным - хотя ни один из собеседников, конечно, не
признал бы этого, - что он так и будет без конца блуждать по извилистым
турецким улицам, оставаясь бессловесным объектом презрения и
мошенничества.
Все же эти уроки, пока они продолжались, имели одно несомненное
достоинство. Они создавали иллюзию деятельности, мираж в пустыне
повседневности, то, к чему можно было стремиться. Через месяц начались
сильные дожди, и появился удобный повод не выходить на улицу. С
большинством достопримечательностей города он покончил за одну неделю,
но еще долго после этого продолжал свои прогулки, пока наконец не изучил
все мечети и крепости, все музеи и водоемы, обозначенные жирным шрифтом

- 2 -
в путеводителе. Он посетил кладбище Эйупа и посвятил целое воскресенье
древней городской стене, старательно выискивая - хотя и не умел читать
по-гречески - надписи, посвященные византийским императорам. Но все чаще
во время этих экскурсий он встречал _женщину_ и _мальчика_, вместе или
поодиночке, пока не начал вздрагивать при встрече со всеми женщинами или
детьми. И опасения его не были безосновательными.
Каждый вечер в девять часов, самое позднее в десять, она приходила
и стучала в дверь его квартиры, а если парадная была уже заперта, то в
окно. Женщина стучала терпеливо и не слишком громко. Иногда ее стук
сопровождался несколькими турецкими словами, чаще всего: "Явуз! Явуз!"
Такого слова не было в словарях. Но от почтового клерка в
Консульстве он узнал, что это распространенное в Турции мужское имя.
Его звали Джоном. Джон Бенедикт Харрис, американец.
В течение примерно получаса женщина стучала и звала его - или
какого-то воображаемого Явуза. И все это время Джон сидел в кресле в
пустой комнате, попивая кавак и наблюдая за движением паромов в черной
воде между Кабатасом и Ушкюдаром, европейским и азиатскими берегами.
* * *
Впервые он увидел ее возле крепости Румели Хизар. Это случилось в
один из первых дней после прибытия, когда он ходил записываться на курсы
в Роберт-колледж. Заплатив за занятия и осмотрев библиотеку, он стал
спускаться с другой стороны холма и сразу же увидел огромное
величественное сооружение. Он не знал, как оно называется, потому что
путеводитель остался в отеле. Во всяком случае, на берегу Босфора стояла
древняя крепость - громада из серого камня с башнями и бойницами. Было
бы неплохо ее сфотографировать. Но даже с такого большого расстояния
крепость оказалась слишком велика и никак не помещалась в кадровую рамку
видоискателя.
Он свернул с дороги на тропинку, которая петляла среди сухого
пустырника и, судя по всему, огибала крепость. По мере того как он
приближался к стенам, они вздымались все выше и выше. Едва ли у
кого-нибудь возникала охота штурмовать такую твердыню.
Он увидел ее ярдов за пятьдесят. Женщина шла ему навстречу и несла
большой сверток. Она была одета во множество пестрых застиранных тканей,
какие носили все бедные женщины города, однако, в отличие от них, она
почему-то не пыталась прикрыть свое лицо шалью, когда заметила
постороннего мужчину.
Но возможно, причиной тому был сверток - нечто завернутое в газету
и перевязанное бечевкой, - который делал этот жест стыдливости весьма
затруднительным. Во всяком случае, едва взглянув, она тотчас опустила
глаза.
Он сошел с тропинки, пропуская женщину, и она, проходя мимо,
пробормотала какое-то слово по-турецки. Вероятно, "спасибо". Некоторое
время он наблюдал за ней: не оглянется ли? Женщина не оглянулась.
Он брел по крутому, осыпающемуся склону холма вдоль крепостной
стены и не находил входа. Забавно было думать, что входа может не
оказаться вовсе. Со стороны пролива, между водой и навесными башнями,
оставалась лишь узкая полоска шоссе.
Потрясающее сооружение.
Вход, который все же существовал, находился у центральной башни.
Войти внутрь стоило пять лир, и еще две с половиной лиры требовалось
заплатить за право фотографировать.
Из трех главных башен посетители допускались лишь в одну,
расположенную в центре восточной стены, которая тянулась вдоль Босфора.

- 3 -
Джон чувствовал себя неважно и медленно поднимался по каменной лестнице.
Камни для этих ступеней, очевидно, были позаимствованы из других
строений. То и дело попадались фрагменты классического антаблемента или
совершенно неуместные здесь резные изображения - какой-нибудь греческий
крест или византийский орел. Каждая ступень напоминала о падении
Константинополя. Лестница выходила на высокие деревянные мостки,
примыкавшие к внутренней стене башни на высоте около шестидесяти футов.
Слышалось хлопанье крыльев и воркование невидимых голубей; где-то ветер
играл металлической дверью, открывая и закрывая ее. При желании в этом
можно было усмотреть некие зловещие знаки.
Он стал осторожно двигаться по деревянным мосткам, держась обеими
руками за укрепленные в каменной стенке металлические поручни и
испытывая смешанное чувство страха и восторга - такое место, несомненно,
понравилось бы Дженис, она тоже любила высоту. Когда же он увидит ее
снова, и увидит ли вообще? Сейчас, вероятно, начался бракоразводный
процесс. Возможно, они уже не супруги.
Мостки подходили к другой каменной лестнице, которая была короче
первой и заканчивалась перед скрипучей металлической дверью. Он
распахнул ее, всполошив стаю голубей, и на миг зажмурился от
ослепительного полуденного сияния. Яркое солнце в вышине, сверкающая
вода внизу, а еще дальше за водой сверхъестественная зелень азиатских
холмов: стогрудая Кибела. Казалось, тут необходим какой-то жест или
возглас. Но Джону не хотелось кричать или принимать картинные позы, он
мог лишь восхищаться, почти осязая живую плоть холмов. И это ощущение
усилилось, когда он положил на теплый камень балюстрады свои еще влажные
после прогулки по мосткам ладони.
Глядя на пустынную дорогу, которая пролегала вдоль стены, он опять
увидел женщину. Она стояла у самой кромки воды и смотрела на него. Когда
их взгляды встретились, женщина подняла обе руки над головой и что-то
закричала. Но конечно, он ничего бы не понял, даже если бы мог услышать.
Может, она хотела сфотографироваться? Из-за ослепительно сверкающей
воды пришлось поставить минимальную выдержку. Женщина стояла почти под
самой башней, что исключало возможность интересной композиции. Он
щелкнул затвором. Женщина, вода, асфальтовая дорога: это будет случайный
снимок, но не настоящая фотография; он не любил случайных снимков.
Женщина продолжала кричать, воздев руки, - словно исполняла
какой-то колдовской ритуал. Это было лишено всякого смысла. Он помахал
ей в ответ и неуверенно улыбнулся, одновременно испытывая некоторую
досаду. В конце концов, на башню поднимаются для того, чтобы побыть в
одиночестве.
* * *
Олтин, человек, подыскавший ему квартиру, работал агентом магазинов
на Большом Базаре, торгующих коврами и ювелирными изделиями. Он обычно
завязывал знакомство с английскими и американскими туристами, советуя
им, что купить, где и за какую цену. Туристы, как правило, проводили
один день, осматривая достопримечательности, и останавливались в одном
из многоквартирных домов возле Таксима, известной кольцевой дороги,
огибающей европейский квартал города и ставшей своего рода Бродвеем, где
несколько банков Стамбула демонстрировали свои современные неоновые
вывески. В центре кольца красовалась скульптурная группа: Ататюрк,
выполненный в натуральную величину, вел небольшую, но представительную
группу соотечественников к светлой западной мечте.

- 4 -
Эта квартира (по мнению Олтина) была проникнута тем же духом
прогресса. Центральное отопление, туалет с унитазом, ванна и
бездействующая, но весьма престижная вещь - холодильник. За все -
шестьсот лир в месяц, что составляло по официальному курсу шестьдесят
шесть долларов, но Олтин предложил пятьдесят. Джон стремился поскорее
покинуть отель и поэтому согласился снять эту квартиру на шесть месяцев.
Он возненавидел ее с первого же дня. Но заставив хозяина вынести
безобразные остатки старого дивана, все остальное сохранил в прежнем
виде. Даже фотографии из турецкого журнала для мужчин остались на своем
месте, закрывая трещины в штукатурке. Зачем менять все? Ему нужно было
просто жить здесь, но совсем необязательно наслаждаться этой жизнью.
Он опробовал различные рестораны, каждый день ходил в Консульство
за почтой, осматривал "достопримечательности" и иногда делал пометки в
блокноте.
По четвергам посещал хамам, чтобы избавиться от накопленных за
неделю ядов, и пользовался услугами массажиста.
Постоянно наблюдал за ростом своих усов.
Он чувствовал, что гниет здесь - как содержимое консервной банки,
которую открыли и забыли где-то на кухне.
Оказалось, что существует специальное турецкое слово для катышей
грязи, которые соскабливают с тела в бане. И еще одно, имитирующее шум
кипящей воды: фукер, фукер, фукер. Кипящая вода в представлении турка
символизировала первую стадию полового возбуждения. Это примерно
соответствовало американскому "электрисити".
Иногда, блуждая по темным безрадостным переулкам он как будто видел
ту женщину, но обычно лишь издали или мельком.
Во всяком случае, у него не было уверенности в том, что это она. К
тому же лицо женщины не запомнилось ему, а фотографии сделать не
удалось, потому что он случайно засветил пленку. После таких встреч он
иногда ощущал легкое беспокойство, но не более того.
* * *
Мальчика он встретил в Ушкюдаре. Это случилось в середине ноября,
когда внезапно наступили холода. Он впервые пересек Босфор и, сойдя с
парома на землю (или, точнее, на асфальт) самого большого континента,
ощутил неизъяснимую притягательную силу этого колоссального
пространства.
Еще в Нью-Йорке Джон предполагал, что пробудет в Стамбуле месяца
два, не больше, изучит язык и тогда уже отправится в Азию. Как часто он
гипнотизировал себя, мысленно перечисляя ее чудеса: знаменитые мечети,
Кайзери и Шивы, Бейзекира и Афьонкарахисара, величественный Арарат и еще
восточнее - побережье Каспия, Мешед, Кабул, Гималаи. Теперь эти сирены
были совсем близко. Они сладостно пели и манили его, призывая
погрузиться в их водоворот.
А он отказывался - хотя и ощущал это волшебное очарование. Он
отказывался, потому что привязал себя к мачте и не мог последовать их
призывам. У него оставалась квартира в городе, который находился вне их
досягаемости. Там можно было дождаться весны - пока не придет время
возвращаться в Штаты.
Но все же он отверг описанный в путеводителе рациональный маршрут
от мечети к мечети и посвятил остаток дня сиренам. Пока еще солнце не
село, они могли вести его куда хотели.
Асфальт уступил место булыжной мостовой, мостовая - утоптанной
грязи. Нищета была здесь гораздо более явной, чем в Стамбуле, где из-за

- 5 -
большой перенаселенности даже самые бедные лачуги оказывались трехили
четырехэтажными. В Ушкюдаре те же жалкие строения расползлись по холмам
и напоминали убогих калек в безобразных лохмотьях. От одной грязной
улицы к другой ничего не менялось - все тот же блеклый, унылый пейзаж.
Это была другая Азия: вместо высоких гор и просторных равнин -
однообразные трущобы, бесконечно тянувшиеся по голым холмам; серое
безмолвное пространство.
Невысокий рост, скромный костюм, и, возможно, усы делали его не
похожим на типичного американца, и он мог ходить по этим улицам, не
привлекая к себе внимания. Только любознательный взгляд выдавал в нем
туриста (камера была сдана в ремонт, потому что пленка опять оказалась
засвечена). Теперь, как уверял Олтин (очевидно, желая сделать
комплимент) достаточно было научиться говорить по-турецки - и Джон
вполне сошел бы за турка.
К вечеру ощутимо похолодало. Туман рассеивался и вновь сгущался.
Плоский диск заходящего солнца становился то тусклым, то ярким. Ветер,
казалось, нашептывал какие-то истории об этих домах и их обитателях. Но
Джон не стал прислушиваться. Ему и так было известно о них достаточно -
даже больше, чем хотелось бы. Ускорив шаги, он направился в сторону
пристани.
Возле источника - железной трубы, торчавшей из бесформенной глыбы
бетона, на перекрестке двух узких улиц стоял мальчик лет пяти или шести
и плакал. В каждой руке он держал по большому пластмассовому ведру: одно
красное, другое голубое. Вода выплескивалась на тонкие штанишки и голые
ноги.
Сначала Джон предположил, что ребенок плачет просто от холода.
Сырая, почти обледенелая земля. Ходить по ней босиком...
Потом он увидел сандалии - нечто вроде банных шлепанцев - маленькие
овалы из голубого пластика с одним ремешком, который должен быть зажат
между большим и вторым пальцами.
Мальчик то и дело нагибался и просовывал ремешок между окоченевшими
пальцами, но не успевал сделать и двух шагов, как шлепанцы снова
слетали, и с каждой отчаянной попыткой из ведер выливалось все больше
воды. Мальчик не мог удержать сандалии на ногах и не мог идти без
сандалий.
Увидев все это, Джон с ужасом осознал свою беспомощность. Нельзя
было спросить у мальчика, где он живет, и, взяв его на руки, отнести
домой; нельзя было отругать родителей за то, что ребенок оказался на
улице в такой обуви и без зимней одежды; нельзя было даже отнести ведра
- все это требовало знания языка.
Что же делать? Предложить деньги? Но в данной ситуации от них было
не больше проку, чем от буклета Американского Информационного Агентства!
Никакой возможности оказать помощь, абсолютно никакой.
Между тем, заметив сочувствующего зрителя, мальчик позволил себе
заплакать всерьез. Он опустил оба ведра на землю и, показывая на них и
на сандалии, стал что-то говорить этому иностранному дяде, очевидно
взывая о помощи.
Джон сделал шаг назад, потом еще один, а мальчик все кричал, не то
с мольбой, не то с негодованием - Джон так и не понял. Он повернулся и
побежал по улице. Прошел еще час, прежде чем удалось найти пристань - и
в это время пошел снег.
Заняв свое место на пароме, Джон поймал себя на том, что
рассматривает других пассажиров, словно ожидая найти среди них ту
женщину.
Ночью у него поднялась температура. То и дело просыпаясь, он всякий
раз выносил из сновидений их образы. Женщина у стен Румели Хизар,

- 6 -
мальчик в Ушкюдаре: какая-то часть сознания уже начала связывать их в
единое целое.

II

Основная идея его первой книги состояла в том, что сущность и
эстетическая ценность архитектуры заключается в ее произвольности. Стены
и крыша ограничивают некое пустое пространство, а все остальное должно
стать произвольным. И стены, и крыша могут быть какими угодно, или даже
вовсе отсутствовать. Но конечно, само по себе такое утверждение
немногого стоило: необходимо было действительно научить глаза видеть в
обычных архитектурных формах - кирпичных кладках, облицовках, резных
украшениях - не части "домов" и "улиц", но бесконечные серии свободных и
произвольных конструкций, где уже нет места норме, стилю, вкусу. Каждое
сооружение города уникально и необычно, но живя среди них, мы почти не
осознаем этого. Если бы мы могли...
В последние три-четыре года его задачей стало изменить свое зрение
и свой ум до состояния некой невинности. Эта цель была прямо
противоположна стремлениям романтиков, поскольку здесь не
предполагалось, что "примитивное" восприятие (оно, конечно, никогда не
будет достигнуто, ибо невинность, подобно истине, есть абсолют, к
которому можно лишь приближаться) означает единение с природой. Природа,
как таковая совершенно не интересовала его. Напротив, он искал ощущение
полнейшей искусственности окружающего мира; бесконечная стена должна
была ограждать этот мир от природы.
Внимание, которое привлекла его книга, свидетельствовало о том, что
по крайней мере отчасти, он добился успеха. Но как далека еще была
основная цель, сколь многие условности остались незатронутыми!
Теперь следовало избавиться от ощущения привычной жизни среди
знакомых предметов. И для этой цели нужно было подыскать лабораторию
получше, чем Нью-Йорк, какое-нибудь чужое, незнакомое место. По крайней
мере это казалось очевидным Джону.
Но не его жене.
Он не настаивал, решив, что надо трезво смотреть на вещи. Но он
говорил ей об этом всегда - за обедом, на вечеринках у ее друзей (его
друзья, вероятно, вовсе не устраивали вечеринок), в постели. В
результате Дженис стала возражать не столько против предполагаемой
поездки, сколько против самого тезиса.
Ее доводы, несомненно, были вескими. Ощущение произвольности не
может ограничиться лишь архитектурой. Стоит поддаться этому ощущению, и
оно распространится на все сферы жизни. Если уничтожить законы,
управляющие конструкциями и орнаментами, из которых состоит город, тогда
исчезнут и другие законы, те, что определяют отношения, вплетенные в
ткань города, отношения между человечеством и человеком, мужчиной и
женщиной, Джоном и Дженис.
Конечно, это уже приходило ему на ум. Часто во время какого-нибудь
привычного занятия - например, за обедом - он с некоторым трудом
ориентировался в обстановке. По мере того как его теория развивалась и
слой за слоем удалялись предрассудки, он все больше поражался масштабам
той области, в которой царила условность. Временами ему даже казалось,
что в каждом жесте жены, в каждой фразе, в каждом поцелуе скрывается
намек на тот или иной свод правил, из которого все это было почерпнуто:
тут - отзвук Готического Возрождения, там - имитация культуры майя.

- 7 -
Когда его заявка на стипендию Гугенхейма была отвергнута, Джон
решил, что совершит путешествие в одиночку, воспользовавшись теми
деньгами, которые еще оставались после публикации книги. И хотя он не
видел в этом необходимости, но все же согласился на требование Дженис о
разводе. Они расстались, как хорошие друзья. Она даже проводила его на
корабль.
* * *
Несколько дней подряд шел мокрый снег. Во дворах и на безлюдных
городских площадях вырастали сугробы. Холодные ветры до блеска
полировали снежные покровы улиц и переулков. Крутые холмы становились
неприступными. Снег и лед сохранялись несколько дней - потом внезапно
наступала оттепель, и по склонам холмов неслись мутные потоки. За таким
наводнением следовал период вполне сносной погоды. И снова метель. Олтин
уверял, что нынешняя зима отличается небывалой суровостью.
Каждый новый цикл был как будто холоднее предыдущего, и с каждым
днем солнце все раньше скрывалось за белыми холмами.
* * *
Однажды вечером, возвращаясь из кино, он поскользнулся на
обледенелой мостовой и порвал брюки, да так сильно, что починить их уже
не представлялось возможным. К тому же это был его единственный зимний
костюм. Олтин дал ему адрес портного, который мог бы сшить другой костюм
достаточно быстро и дешево. Олтин сам поторговался с портным и даже
выбрал материал, тяжелый шерстяной трикотаж неопределенного сизоватого
цвета. В новом костюме Джон почему-то стал казаться ниже ростом. Он не
разбирался в тонкостях портновского искусства и не мог понять, в чем тут
дело: в особой форме лацканов, длине заднего разреза или ширине штанин.
Тем не менее костюм сидел просто идеально. И если теперь Джон выглядел
ниже ростом и толще, возможно так он и должен был выглядеть, а все
предыдущие костюмы, наверное, лгали. И еще одна метаморфоза: его кожа на
фоне сизо-голубого цвета костюма казалась уже не загорелой, а
желтоватой, и Джон становился более похожим на турка.
Он вовсе не стремился походить на турка. Ему лишь хотелось избежать
общения с другими американцами, которых, как выяснилось, здесь немало
даже в такое межсезонье. Кроме того, снижение численности вызвало
усиление их стадного инстинкта. Малейшего знака, такого, как слово,
сказанное по-английски, письма с американским штемпелем, экземпляр
"Ньюс-Уик" или "Геральд Трибюн", оказывалось достаточно, чтобы вызвать у
них приступ бурной общительности. Потому следовало иметь некий камуфляж,
а также знать и избегать тех мест, которые они чаще всего посещают:
Диван Йолу, Кумхуриет Кадесси, Американскую библиотеку, Консульство и
восемь из десяти больших ресторанов.
Когда зима твердо заявила о себе, он прекратил свои экскурсии.
Впрочем, два месяца хождений по оттоманским мечетям и византийским
развалинам сильно обострили его чувство "произвольности". Теперь уже
комнаты, в которых он жил, шаткий стол, цветастые занавески, безвкусные
фотографии, пересекающиеся плоскости стен и потолков, порождали такое же
изобилие "проблем", как и великие мечети Сулеймана и Султана Ахмета со
всеми их михрабами и минберами, сталактитовыми нишами и фаянсовыми
стенами.
И это изобилие было явно чрезмерным. Днем и ночью комнаты
действовали на Джона угнетающе, отвлекали его от всего, чем он пробовал

- 8 -
заниматься. Он знал их, как заключенный знает свою камеру - каждый
дефект конструкции, каждое пятно, и даже точное расположение света в
любой час дня. Конечно, можно было переставить мебель, повесить свои
фотографии и карты, вымыть окна и отчистить полы, прибить какие-нибудь
книжные полки (все его книги оставались в двух чемоданах). Уничтожить
все чужое силой своего самоутверждения, как устраняют дурной запах
благовониями или ароматами цветов. Но это означало признать поражение
своей теории.
В качестве компромисса он стал посещать вечера в кафе неподалеку от
своего дома. Там он сидел за столом у окна, созерцая спиральные струйки
пара, поднимавшиеся из стакана с чаем. В дальнем конце длинного зала за
потускневшим медным кофейником двое пожилых людей всегда играли в
трик-трак. Прочие посетители сидели сами по себе, и их мысли едва ли
сильно отличались от мыслей Джона. Даже когда никто не курил, воздух был
насыщен едким дымом наргиле. Разговоры случались редко. Кипел наргиле,
игральные кости стучали в кожаном стаканчике, шелестела газета, изредка
стаканы звякали о блюдца.
На столе перед ним всегда лежали красный блокнот и шариковая ручка.
Но он не прикасался к ним, пока не наставало время уходить.
Уже почти утратив привычку анализировать собственные ощущения и
мотивы своих поступков, он все же понимал, в чем состоит особое
достоинство этого кафе, - здесь было самое надежное убежище от
всепроникающей "произвольности". Пока он сидел здесь, соблюдая
требование ритуала, простого как игра в трик-трак, все элементы
окружающего пространства постепенно упорядочивались, и вещи занимали
свои места. Стакан становился тем и только тем, чем следовало быть
стакану горячего чая; такое ясное восприятие медленно распространялось
по комнате - подобно кругам на воде от брошенного камня, - и все
предметы наконец обретали свое истинное значение.
* * *
Сначала он не обратил внимания на легкое постукивание, лишь смутно
ощутил какое-то нарушение гармонии. Когда в окно кафе опять постучали,
он поднял голову.
Это были они, женщина и мальчик.
Со времени своей поездки в Ушкюдар три недели назад он уже видел
их. Мальчика дважды: первый раз - в переулке неподалеку от Консульства,
а потом - сидящим на перилах моста Каракё. Женщину - по пути в Таксим
(они обменялись взглядами, несомненно узнав друг друга), но никогда
прежде он не встречал женщину вместе с ребенком.
Не было полной уверенности в том, что это именно они. Во всяком
случае, он видел женщину и ребенка, и женщина стучала костяшками пальцев
в окно, очевидно стремясь привлечь чье-то внимание. Чье же? Если бы
удалось взглянуть на ее лицо...
Он огляделся по сторонам. Игроки в трик-трак; небритый толстяк,
читавший газету, смуглый человек в очках и с большими усами; два старика
в противоположных концах зала, курившие наргиле, - ни один из
посетителей кафе не обратил внимания на женщину.
Он опять стал смотреть на свой стакан, который уже не был образцом
совершенства и порядка. Теперь стакан с чаем превратился в бессмысленный
посторонний предмет, вроде какого-нибудь черепка, обнаруженного среди
руин погибшего города.
Женщина продолжала стучать в окно. Наконец владелец кафе вышел и
что-то крикнул ей. Лишь после этого она ушла.

- 9 -
Он просидел над холодным чаем еще минут пятнадцать, потом вышел из
кафе. На улицах ни женщина, ни мальчик ему не встретились. Стараясь
сохранить спокойствие, он дошел до своего дома и, зайдя в квартиру,
сразу же запер дверь на цепочку. С того дня он в это кафе больше не
заходил.
* * *
Когда в тот же вечер женщина пришла и начала стучать в его дверь,
он не удивился. И такие посещения стали повторяться каждый вечер, часов
в девять, самое позднее в десять.
- Явуз! Явуз! - звала женщина.
Глядя на черную воду, на огни другого берега, он часто думал о том,
что в конце концов все равно придется сдаться и открыть ей дверь.
Но ведь тут явная ошибка - из-за какого-то случайного сходства. Он
вовсе не Явуз.
Джон Бенедикт Харрис. Американец.
Может, тут когда-то и жил какой-нибудь Явуз? Человек, который
повесил на стену эти фотографии.
Две голые женщины, вероятно близнецы, верхом на одной белой лошади.
Пляж. Загорелая девушка в бикини. Улыбка. Песок. Неестественно
голубая вода.
Случайные снимки.
Какое они имеют отношение к Джону? Почему он не решается снять их
со стены? У него есть репродукции Пиранези. "Семья Саграда в Барселоне".
Рисунок Черникове. Можно было увешать все стены.
Интересно, кто такой этот Явуз?.. Как он выглядит?

III

Через три дня после Рождества он получил открытку от жены, со
штемпелем Невады. Обычно Дженис не посылала рождественских открыток.
Картинка изображала огромную белую долину - очевидно, соленую пустыню -
пурпурные горы вдали и ярко-розовый закат. Ни фигур, ни следов
растительности. На развороте было написано:
Веселого Рождества! Дженис.
В тот же день он получил маленький конверт с экземпляром "Арт Ньюс"
и короткой запиской от одного приятеля:
Думаю, тебе будет небезынтересно взглянуть. Р.
Последние страницы журнала занимала длинная критическая статья
некоего Ф. Р. Робертсона о книге Джона. Робертсон слыл знатоком
гегелевской эстетики. В своей статье он утверждал, что "Homo Arbitrans"
*, во-первых, всего лишь собрание трюизмов, а во-вторых - жалкое
повторение Гегеля (и очевидно, автор статьи не видел здесь
противоречия). Несколько лет назад Джон после первых двух лекций бросил
курс, который вел Робертсон. Интересно, помнил ли об этом Робертсон?
-----------------------------------------------------------------------
* "Человек произвольный" (лат.).
-----------------------------------------------------------------------

- 10 -
Статья содержала несколько фактических ошибок, одну неверную цитату
и даже не упоминала основного довода, который, надо признать, не был
диалектическим. Решив написать ответ, Джон положил журнал возле пишущей
машинки - и в тот же вечер залил его вином, случайно уронив бутылку;
после чего вырвал статью Ф. Р. Робертсона, а журнал выбросил в мусорное
ведро вместе с открыткой жены.
* * *
Желание посмотреть какой-нибудь фильм выгнало его на улицу и
заставила долго бродить под дождем от одного кинотеатра к другому. В
Нью-Йорке на Сорок Второй улице в таких случаях всегда можно было взять
двойной билет на научно-фантастические фильмы или вестерны, но здесь,
несмотря на изобилие кинотеатров (в отсутствие телевидения), у
отъявленного голливудского китча сохранялась оригинальная звуковая
дорожка. Прочие фильмы неизменно дублировались по-турецки.
Поглощенный своими мыслями, он едва не прошел мимо человека,
наряженного скелетом. Преследуемый кучкой возбужденных ребятишек,
человек ходил взад-вперед по переулку, держа в руках размокшую от дождя
афишу, которая теперь служила ему зонтиком. На афише можно было прочесть
лишь:
КИЛ Г
СТА ЛДА
После Ататюрка Килинг, одетый в костюм смерти, был главной фигурой
нового турецкого фольклора. Каждый газетный киоск изобиловал комиксами с
приключениями Килинга, и вот он явился сам - или по крайней мере его
воплощение, - чтобы рекламировать свой последний фильм. Действительно, в
переулке был кинотеатр, где шел фильм "Килинг Истамбула", или "Килинг в
Стамбуле". На афише под огромными буквами Килинг в маске-черепе
собирался поцеловать симпатичную и очевидно покорную блондинку, в то
время как на большом транспаранте, пересекавшем улицу, он стрелял в двух
хорошо одетых людей. По этим картинкам нельзя было решить, является ли
Килинг воплощением сил добра, как Бэтман, или зла, как Фантомас.
Поэтому...
Джон купил билет. Надо выяснить. Это имя - несомненно, английское -
заинтриговало его.
Он занял место в четвертом ряду, как раз когда фильм начался, и с
удовольствием увидел на экране силуэты знакомых зданий. Обычные
перспективы Стамбула, только черно-белые и обрамленные тьмой, казались
необычайно реальными. По узким улицам с угрожающей скоростью мчались
современные американские машины. Старый доктор был задушен неведомым
убийцей. Потом долго не происходило ничего примечательного. Между
блондинкой-певицей и молодым архитектором разворачивался прохладный
роман, в то время как банда гангстеров - или дипломатов - пыталась
завладеть черным чемоданом доктора. После ряда непонятных происшествий,
четверо бандитов-дипломатов были убиты взрывом, а чемодан попал в руки
Килинга. Но оказался пуст.
Полиция гналась за Килингом по черепичным крышам.

Читать книгу дальше: Диш Томас - Азиатский Берег

 Рыцарь короля http://litkafe.ru/writer/7431/books/24695/shellabardjer_semyuel/ryitsar_korolya