ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

 Курант Р. - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Ильин Андрей

Награда за трусость


 

Здесь выложена электронная книга Награда за трусость автора, которого зовут Ильин Андрей. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Ильин Андрей - Награда за трусость.

Размер файла: 18.47 KB

Скачать бесплатно книгу: Ильин Андрей - Награда за трусость



Ильин Андрей
Награда за трусость
Андрей Ильин
Награда за трусость
В газете Трепова (и дал же бог такую журналистскую фамилию) ждал неприятный сюрприз.
- Вот что, Серега, оставляй все дела и собирайся на выезд, с порога огорошил главный. - Петрович в больнице. Срывается командировка в ...стан. На сборы три часа.
"Шел бы ты со своей командировкой и со своим больным Петровичем", - сказал Трепов. Про себя.
- У меня материал на выходе, день рождения на носу и больная собака на руках, - сказал он. Вслух.
- С днем рождения поздравляю, с собакой сочувствую, с материалом помогу, - быстро разобрался шеф. - Письма, командировки, билеты у секретаря. В субботу жду материал.
- Но это же ни в какие ворота... - возмутился Трепов. "Черт с ним, сутки туда, сутки обратно, сутки там. В четверг - дома", прикинул в уме расклад. Потянет.
- Вот и договорились! На шедевр не надеюсь, но без "горячего" не возвращайся. Будь!
Шагая по коридору, Сергей соображал, что с собой взять. Белье, полотенце, мыло-пасту-щетку, обязательно запасную одежду уже не дурак, научен "теплым" югом, булку хлеба, палку колбасы, консервов в сухпай, пол-ящика водки для поддержания знакомств, жвачки для гонораров пацанам, которые обычно знают много больше взрослых...
- Здорово, Серега! В ...стан?
- В него, родимый.
- Ни пуха!..
- А шел бы ты... туда же!
- Репортерам пламенный привет! В поход за сухофруктами?
Ну, журналюги! Ну, народ! Ну все-все знают. Никаких секретов!
- Когда обратно?
- Когда загорю...
. Успеть позвонить матери, Тамаре, Семену. Не забыть оставить ключ соседям - собаку гулять. Закрутить все краны, выключить все утюги...
- Свежий анекдотик.
- Валяй.
- Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось? Ку... А почему так ма...
- Ха-ха-ха.
- Трепов, с тебя полтинник на общий стол.
- После, после. Нет меня здесь. Это не я. Я в ...стане. " Тогда полтинник и кило груш!
В бухгалтерии женщины, как обычно, завидовали подвижной жизни журналистов.
- Поедешь, погреешься на солнышке, поешь фруктов. Там лето, там цветы...
- Погреюсь, - соглашался Сергей, получая прогонные.
- Букет не забудь привести.
- Непременно. В родную бухгалтерию без презента не вернусь.
В буфете, как всегда, гомонила журналистская братия. Обсуждали чужие сюжеты, разбирались в хитросплетениях внутриредакционных интриг, просто забивали вчерашний похмельный синдром крепким кофе.
Здесь Трепов себя чувствовал своим среди своих. Здесь он был дома.
- Прекрасно выглядишь...
- Коньячок надо кофейным зерном зажевывать...
- Дерьмо передача. Но фамилия...
- Дома спать надо. Дома...
Перехватив бутерброд с чаем, Сергей снова прорезал гомонящую толпу, как горячая спица масло.
- Будь.
- Чао.
- До пятницы.
- Прекрасно выглядишь...
Ночью Трепов летел в самолете, лихорадочно соображая, что он забыл сделать. Выходило, что немало. Не в жилу шла командировка. Но он уже летел, и расстраиваться о том, что осталось внизу и сзади, было глупо. Ладно, оставим трагедии до возвращения.
Сергей был хорошим репортером, потому что умел переключаться. Ерунда - сутки туда, сутки там, сутки обратно. Три дня погоды не сделают.
В аэропорту подфартило. На площади, возле стоянки такси, стоял "рафик" местного телевидения с бригадой коллег-телевизионщиков центральных "Новостей".
- Куда? - спросил Трепов, по очереди здороваясь со всеми.
- Хрен его знает, - честно признался оператор Костя, в техсреде просто Костя-фокус, - сами разобраться не можем.
- Тогда мне с вами, - нагло напросился на "постой" Сергей.
- Валяй, - кивнул редактор. Было видно, что ему все и вся надоело и все до лампочки: и "рафик", и Сергей с его командировкой, и бесконечные знакомые, от которых не спрячешься даже на краю света.
- Новый анекдот, - сразу предложил Сергей. - Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось...
- Ха-ха.
Прибежал задрюченный корреспондент местного телевидения.
- Сейчас водила отметит пропуск и подойдет, - пообещал он. Сейчас. Минутку еще...
- Как там, на местах? - спросил Сергей.
- Обычно.
- Постреливают?
- Случается.
- А насчет пожрать? - встрял Костя-фокус.
- Там полевые кухни развернуты. Водитель знает. Покажете бумаги - накормят.
- Дело, - воспрял Костя.
- Бардак, - лениво возмущался редактор, - мир бардак, война тоже бардак! Нигде порядка нет, - вышел, закурил, привалившись к борту "рафика".
Сергей от нечего делать, рассыпая бисер речей, пытался понравиться симпатичной звуковичке Марине из телевизионной бригады. Та смеялась, строила глазки. Командировка обретала некоторые положительные аспекты.
В кабину ввалился водитель.
- Поехали? - встрепенулись все.
- Счас, за талонами сбегаю...
Опять ждали полчаса или час. Костя-фокус задремал, навалившись на кофры с аппаратурой. Редактор тихо злился про себя, выстукивая дробь костяшками пальцев по стеклу окна. Сергей, давясь хохотом, нашептывал на ухо Марине очередную байку. Местный корреспондент сидел потупив взор, видно, чувствуя себя г чем-то виноватым перед заезжими столичными коллегами.
- Ну, скоро? - в очередной раз спросил редактор.
- Наверное, - пожимал плечами прикрепленный корреспондент.
Снова пришел водитель и, тихо ругаясь под нос, запустил мотор.
Ночью остановились в небольшом поселке. Самого поселка не увидели, было темно, электричество не работало. В местном клубе, превращенном в казарму, туда-сюда слонялись люди в военной форме с напрочь отсутствующими знаками различия. В ушах стоял ровный гул голосов, бряцали котелки, кружки, оружие. В дальнем углу играли в нарды на вплотную составленных коротких "пионерских" койках, поверх одеял прямо в одежде и обуви спали люди.
- Э-гей! Киношники! - крикнул издалека какой-то чрезвычайно знакомый тип.
- "Столичные ведомости", - представился он.
- Ты же был в... - припомнил Сергей.
- Был, был. Я везде был, - хохотнул журналист. - Айда из этого содома.
- Фронта как такового здесь давно нет, - на ходу разъяснял он, - бродят толпы непонятных вооруженных людей. Все стреляют, все мародерствуют, все никому не подчиняются, все называют себя регулярной армией. Вертеп. Вчера шарахнули "Градом" по овечьему стаду, приняв его в темноте за противника. Сегодня все жарят и жрут шашлыки. Черт его знает, может, перепутали, а может, проголодались... Надоело все хуже горькой редьки - ни помыться, ни белье сменить, ни выпивки добыть. У вас водка есть?
Сергей вытащил презентационную бутылку. Журналист оживился, сбегал и раздобыл стаканы, хлеб, тушенку.
- Посижу еще недельку, а потом все брошу к чертовой матери. Надоело. Стрельба с утра до вечера, а материала - кот наплакал. Какой-то спектакль для мирового сообщества, а не война. Оперетка, честное слово. Шантан!
Журналист пил, хмелел и откровенничал.
- Конечно, есть изюминки. Есть. Не без того. Представляете, объявились какие-то местные коммандос, кто такие, откуда, за кого - ни черта не разобрать. Никому не подчиняются, ни с кем не общаются. Днем спят как хори, ночью встают, обвешиваются оружием, оборачивают обувь войлоком и уходят. Где бродят, что делают, опять никто не знает. Только утром - пожалуйста, на поясах болтаются свежие ожерелья из человеческих ушей. Да, да. Такой у них обычай. Я же говорю, содом! Пытались с ними разговаривать из военной прокуратуры - они только молчат и ухмыляются. Доказать ничего невозможно. А боятся их больше, чем других полков. Мне иногда кажется, что только на них военное равновесие и держится. Местные в них защитников видят, мстителей, Робин Гудов, любят чуть ли не до истерики, поят, кормят, в обиду не дают.
Понять что-нибудь - мозги сломаешь! Все с ног на голову. Обрезатели ушей - защитники, армия - не понять что. Еще водка есть? Если хотите живой материал, пробивайтесь в ...амский район. Там горячей всего. Туда все едут, и наши, и фирмачи. Только на дороге осторожней. Там сам черт ногу сломит. Не фронт - слоеное пирожное. За иностранными журналистами охотятся все - и свои, и чужие. Похитят и требуют выкуп. Заработки как в СП. Одного испанца три раза выкрадывали. А с нашим братом, безвалютным, не церемонятся. Вертеп! Честное слово, вертеп!
Утром двинулись в горы. "Рафик" трясся на разбитой дороге, сползая колесами в свежие воронки. Костя вначале возбужденно бегал с камерой, снимал остовы давно сгоревших автомашин, разбросанные гильзы, потом устал, поуспокоился, но аппарат на всякий случай держал наготове.
Два раза случайные военные предупреждали об опасности, о том, что дорога дальше, вон от тех кустов до того мостка, простреливается и ехать надо как можно быстрее или ждать ночи. Ждать не хотелось, а хотелось, набрав материал, скорее попасть домой. Опасные участки проскакивали с чувством какого-то детского восторга. Словно в казаки-разбойники играли. "Рафик" мотался из стороны в сторону, в днище колотили камни из-под колес. И казалось, вот сейчас, через минуту хлестанет по окнам автоматная очередь. Даже хотелось, чтобы была очередь и даже, возможно, легкое ранение. Но было тихо. Война спала. И поэтому страшно не было. И еще не было страшно потому, что это была чужая война и убивали на ней чужих людей, не меня, не моих знакомых. Чужая война всегда представляется немного несерьезной, игрушечной. Пострадать в ней кажется невозможным.
- Привал! - объявил водитель, - вода в радиаторе закипела.
Непонятно откуда к остановившейся машине вышли несколько вооруженных людей.
- Табак есть? - спросили они.
Журналисты поделились сигаретами. Бойцы, или кто они там, сели прямо на дорогу, закурили, изредка поглядывая в сторону машины, спросили:
- Вы кто?
- Журналисты, - ответил редактор, рассчитывая на дальнейший разговор, но бойцы курили, молчали.
Костя вытащил камеру и украдкой, из-за "рафика", начал снимать. Его заметили.
- Выключи камеру, - тоном приказа потребовал один из военных.
Костя, дружелюбно улыбаясь, вышел из-за "рафика", продолжая снимать.
- Я сказал, выключи камеру! - с угрозой повторил военный и поднял автомат.
- Да брось ты, - остановили его, - пусть снимает.
Говоривший опустил автомат к земле, отвернулся, выругался.
- Можно спросить? - еще раз попытался раскрутить интервью Сергей.
- Спрашивай, - согласился самый старший.
- Вы кто?
Военные переглянулись, хмыкнули и ответили односложно:
- Солдаты.
Где-то недалеко сыпанула автоматная очередь. Военные инстинктивно пригнулись, развернули оружие на звук, попрыгали в кювет. Оттуда раздалось несколько одиночных выстрелов.
- Поехали, поехали, - заторопился водитель.
Костя еще некоторое время шел по обочине, ловя уходящих в объектив.
Прогремело еще несколько выстрелов. И снова стало тихо. Поехали
Через несколько минут война придвинулась вплотную. Поперек дороги стоял изрешеченный пулями медицинский автобус. Возле него вплотную друг к другу лежали несколько трупов. Под обочиной сильно кричал раненый, которому оказывали первую помощь. Его лицо, одежда, волосы были густо залиты кровью.
- Что здесь произошло? - пытались дознаться журналисты, но на них не обращали внимания - бегали, вытаскивали из автобуса вещи, переносили раненых, сносили в кучу убитых.
Костя перебегал от одной группы к другой, снимал крупным планом пулевые пробоины в бортах автобуса, кровь на сиденьях, застывшие лица мертвецов.
- Не мешайте, отойдите, - толкали, отодвигали его в сторону.
Но Костя честно выполнял свой профессиональный долг, на толчки внимания не обращал, отодвигался и придвигался снова, не думая о том, что снимает, а думая только о фокусе, освещенности, аккумуляторах и качестве "картинки".
- Вы что, сами не видите? - огрызались на вопросы участники недавней трагедии. - Ну, стреляли. Из автоматов. В Красный Крест. Конечно, видели...
Телевизионщикам и Сергею вдруг вспомнилась случившаяся минутами назад встреча: неразговорчивые военные с автоматами, сигареты, привал... Неужели?
Со стороны гор подкатила военная машина. Из нее попрыгали солдаты, выстроились цепью, пошли от дороги, расходясь веером.
- Поезжайте, - потребовал подошедший капитан, - быстрее, здесь небезопасно.
- Мы группа телевидения, - начал редактор.
- Плевать. Я сказал, уезжайте. Еще за вас отвечать не хватало, - повторил капитан и стал громко отдавать какие-то приказания. Снова повернулся и, взмахивая рукой, словно подталкивая киношников в спину, крикнул:
- Давайте, давайте проваливайте!
За последующие двое суток журналисты переполнились информацией - плохой и хорошей, трагической и смешной, "горячей" и совершенно ненужной - под завязку. Костя забил все взятые кассеты, Сергей заполнил блокноты. Казалось, прошли не часы недели. Все устали и стремились домой.
- Приеду, сдам материал, нажрусь водки и все забуду, грозился Сергей.
Водитель, довольный завершением экспедиции, хохотал в голос, пел песни, крутил баранку.
- Водки ты, конечно, нажрешься, а забудешь вряд ли, - не верил редактор.
Костя озабоченно протирал объектив. Марина прижималась плечом к плечу Сергея.
Возвращаться решили другой, более короткой дорогой. К сожалению, человек не всегда может предвидеть последствия своих, на первый взгляд, незначительных поступков. А жаль. Насколько менее трагической была бы жизнь каждого человека и насколько менее печальной история всего человечества, умей мы заглядывать вперед.
С одной разбитой грунтовки "рафик" свернул на другую, точно такую же. Никто не заметил никакой разницы - те же воронки, та же пыль. А между тем эта развилка необратимо изменила ход судеб и телевизионщиков, и Сергея, и водителя.
"Рафик" мотался от обочины к обочине, пассажиры дремали, бились головами об окна, друг о друга, но все равно спали, измученные последними практически бессонными сутками.
- Какие-то люди впереди, - сказал водитель, - машину останавливают.
- Плюнь и поезжай, - посоветовал редактор. Прозвучал одиночный выстрел.
- Стреляют, - сказал водитель.
- Ну черт с ними, остановись. "Рафик" притормозил. Редактор, ворча, полез к выходу.
- В чем дело? - привычно начал он, наполовину высунувшись из приоткрытой дверцы, - мы группа телевизионных журналистов...
- Выходите, - приказал военный в офицерском бушлате.
- Вы не поняли...
- Я сказал, выходите, - громче приказал военный и за воротник буквально выдернул редактора из машины.
Редактор не испугался, скорее удивился неожиданной грубости. Костя потянул из кофра камеру.
- Что вы себе позволяете?! - возмутился редактор.
- Идиот, - как-то даже сокрушенно произнес военный и, вскинув автомат, поверх "рафика", поверх головы редактора дал очередь. - Даю полминуты!
Все вышли, выстроились у обочины. Молодые парни в форме и гражданке вытаскивали из "рафика" кофры.
- Вы будете отвечать, - не очень уверенно угрожал редактор. - Какой вы части? Кто ваш командир?
Военный в полушубке не обращал на него никакого внимания. Парни вскрыли кофр, вытянули камеру и, потешаясь, стали наводить ее друг на друга.
- Вы что, охренели! - закричал Костя. - Это же аппаратура! Она состояние стоит! Эй, кретины!
- Оставь, Костя! Ты же видишь, - попыталась успокоить его Марина.
- Да ты что! Мне до конца жизни за нее платить! Эй, придурки, оставьте аппарат!
Костя шел прямо на военных, не обращая внимания на автоматы, на их недовольные лица.
- Оставь, я сказал! Оставь! - Взял камеру у парня, почти мальчишки, одетого в гимнастерку и джинсы. - Убери руки, дикарь!
К объективу потянулся другой солдат. Костя ударил его по руке. Солдат отшатнулся, ругнулся и, приподняв автомат, выстрелил. Выстрел бухнул как-то негромко, отстраненно, словно сухой сучок переломили. Костя отступил на шаг, прижимая к груди отвоеванную камеру, и вдруг стал оседать на землю.
Парни отошли в сторону и, казалось, потеряли к нему всякий интерес. Костя лежал на боку, и под его животом расползалась черная лужа.
- Что вы стоите! Его надо перевязать! - вскрикнула Марина и бросилась к раненому. Водитель потянул из нагрудного кармана перевязочный пакет.
- Дурак. Вот дурак. Выстрелил, - отрывисто говорил Костя, словно не веря, что это именно ему в живот вогнали пулю. Больно...
- Ты потерпи, потерпи, - совершенно не своим, а каким-то удивительно медицинским, сестринским голосом уговаривала Марина, а по щекам ее часто ползли и капали в пыль дороги слезы.
Остальные стояли в растерянности, не зная, что предпринять. Бросаться с кулаками на бандитов? Возмущаться? Взывать к их человечности? Все глупо. Нелепо. Фальшиво.
- Вот так, доигрались. Вот так, - бормотал редактор, сам не слыша, что говорит.
Солдаты и офицер в сторонке о чем-то разговаривали, похохатывали, искоса поглядывая на высоко задравшуюся юбку Марины. Снова хохотали. Похоже, говорили скабрезности. Они хохотали, никак не реагируя на умирающего рядом человека. Наверное, они привыкли к смерти. Наверное, она стала для них бытовым явлением, таким же, как принятие пищи, оправка, сон. Завтра точно так же могли погибнуть и они. К тому же умирающий не был их товарищем, а так, прохожим, который сам, по собственной глупости напросился на пулю.
Они хохотали не от ненависти, не из желания досадить жертве, просто от хорошего настроения, от того, что они молодые, сытые и живые.
Костя слабел с каждой минутой. Его лицо серело, покрывалось испариной, глаза закатывались, но он еще был в сознании.
- Глупо. Глупо. Глупо, - бормотал он. - И больно. Только не оставляйте меня, не бросайте. Я не хочу.
Марина, исполнившая доступные ей медицинские функции, теперь рыдала просто как баба, на глазах которой угасает близкая ей жизнь.
- Ладно, хватит, - сказал военный, - надо идти. Собирайтесь!
Солдаты перестали скалиться, начали подниматься, строиться в колонну.
- Мы никуда без него не пойдем, - дрожащим голосом, но твердо заявил редактор.
- Быстрее, мы не можем ждать, - настаивал "офицер", угрожающе поводя дулом автомата.
- Вам придется нас убить, но мы никуда без него не пойдем, повторил редактор, и лоб его покрылся испариной.
- Он уже не жилец, - попробовал объяснить "офицер", но тут же махнул рукой. - Ладно, потащите его сами.
Из случайных палок и пиджака быстро соорудили импровизированные носилки. Двинулись. Колонна шла напрямую, продираясь сквозь кусты, перешагивая через канавы, карабкаясь на камни. Первые несколько сотен метров Костя крепился, только мычал сквозь стиснутые зубы. Потом закричал. Он кричал при каждом неудачном шаге неопытных носильщиков и потому кричал почти беспрерывно.
- Быстрее, быстрее, - торопил "офицер", - быстрее.
Пленники выбивались из сил и оступались все чаще. Костя мотался на носилках, иногда замолкал, теряя сознание.
- Ну дайте же кто-нибудь промедол! У вас есть, я знаю, просила Марина. Но военные шли не останавливаясь, держа оружие на изготовку. Наконец объявили привал.
Марш притупил эмоции. Редактор и Сергей уже ощущали не только ненависть к убийцам и сострадание к раненому, но и усталость, и боль в перенапряженных руках. Они с трудом представляли, что смогут спустя минуту встать и прошагать с носилками еще километр, пять или десять. И, наверное, кому-то из них уже пробиралась в голову зловредная мысль: ну зачем он полез к камере? На кой черт она ему сдалась...
"Офицер" подошел к носилкам, взглянул на раненого, сказал:
- Все. Дальше его понесут другие. Мы не можем идти так медленно. - Он крикнул кого-то из отряда. Подошли двое гражданских парней, взяли носилки.
- Сидеть! - предупредил "офицер", поводя стволом автомата. Пленники застыли, заворожено глядя в зрачок дула. Они уже знали, что таит эта черная дыра, окруженная вороненой сталью. Они уже знали, что здесь не только угрожают.
Костю унесли.
- Его понесут другой дорогой, - объяснил "офицер". - Всем подъем!
Через час носильщики догнали отряд, что-то коротко доложили "офицеру", козырнули, влились в строй.
- Сволочи! - все поняв, закричала Марина.
- Молчать! - рявкнул "офицер" Журналисты остановились, сбились в кучу.
- Продолжать движение!
Пленники стояли, как ягнята на заклание, переминаясь с ноги на ногу, пятясь, заступая друг за друга.
- Стрельнуть их, и всех дел, - предложил средних лет бандит в полковничьей папахе, перекладывая карабин с плеча в руку.
- Не сметь! Мы армия! - гаркнул "офицер".
Солдаты открыто заухмылялись.
- Предлагаю в последний раз, - предупредил "офицер".
Пленники отрицательно качнули головами. "Офицер" мотнул автоматом и несколько раз выстрелил под ноги пленникам. Пули рикошетом взвизгнули в небо, расплескав каменную крошку.
Дымящееся дуло поднялось, уперлось в лица, в глаза.
- Ну?!
- Надо идти, - сказал водитель, - наша смерть никому не поможет.
К вечеру, миновав кордоны, колонна пришла на базу. Журналистов заперли в сложенной из камня овечьей кошаре.
- Что они могут с нами сделать? - напряженно гадали пленники.
- Все, - ответил водитель, - здесь идет война.
- Но мы не воюем. Мы нейтральны! - возразил редактор.
- Им все равно!
- Не забывайте, теперь мы свидетели, - разъяснял не столько другим, сколько себе Сергей. - Мы свидетели убийства журналиста. Нас не выпустят отсюда.
- Но убийство всех еще большее преступление!
- Убийства не будет, потому что не будет свидетелей. Будет исчезновение. Пропажа без вести. Как груз на железной дороге нет и нет, и виновных нет!
Утром пленников повели на допрос. Они шли по деревенской улице цепочкой, с руками за спиной. В затылок им дышал вооруженный охранник. И все это: плен, кошара, превращенная в тюрьму, охранник, воняющий чесноком и перегаром, угрозы, допросы - напоминало им пародию на плохой военный боевик из времен Гражданской войны.
И, наверное, все это могло быть занятным и увлекательным приключением, как тот кинофильм, если бы автоматы не стреляли настоящими пулями.
Допроса, как такового, не было. Низкий, плотного сложения человек в камуфляже, но с майорскими погонами, то ли начальник контрразведки, то ли самозваный прокурор, бегло проглядел документы пленников, бросил их на стол и, презрительно щурясь, сказал:
- Допрашивать я вас не стану. Я и так все знаю про вас. Вы шпионы нашего сверхсоседа. Ваша цель - посеять среди наших народов ненависть и вражду. Вы раздаете советы и оружие, чтобы мы убивали друг друга. Брат - брата, отец - сына. Вот видите этот автомат? Он сделан на ваших заводах.
- Мы журналисты Центрального телевидения, - возразил редактор.
- Вы шпионы. Враги. Вы рассказываете небылицы о моем народе. И вам верят, потому что вы имеете телестудии, спутники, деньги. А мы не имеем ничего. Но мы победим, потому что это наша земля. А вы умрете, как шпионы и враги земли, на которую вас не приглашали.
- Вы совершаете ошибку, - замотал головой редактор, разберитесь, вникните в суть дела...
- Перед кем вы мечете бисер? - перебила его Марина. - Он издевается над нами, потому что чувствует свою безнаказанность. Тренирует смелость на беззащитных! Дерьмо на коротких ножках!
"Майор" подскочил к Марине и отвесил ей оплеуху.
- Все равно дерьмо, - взмахнула головой Марина, - дерьмо! Дерьмо! - И, со смаком человека, нащупавшего у врага больное место, добавила, проговаривая каждое слово: - На очень! Коротких! Ножках!
"Майор" снова замахнулся, но ударить не успел. Марина отпрянула и очень профессионально пнула "контрразведчика" острым носком туфли в пах.
- С очень короткими ножками, - смачно повторила она, - и... с отбитыми яйцами.
"Майор", воя, катался по полу. А пленников били ногами и прикладами, а затем, окровавленных, снова бросили в "тюрьму".
- Простите, не сдержалась, - извинялась Марина.
- Ничего, случается, - галантно отвечал Сергей, разбитыми губами изображая улыбку, - но лучше, если бы не с нами.
Редактор только махнул рукой, похоже, у него была сломана челюсть.
- Я так понимаю, что после всего этого нам уже не жить, произнес водитель. - Наверное, все кончится завтра.
Все замолчали. Свою смерть каждый встречает сам, даже находясь среди огромной толпы. Дело это сугубо и исключительно личное. И все же умирать не хотелось. Хотелось жить. Долго.
- Может, попытаться бежать? - вслух подумал Сергей. - Глупо ожидать смерти, ничего не предпринимая.
- Делать подкоп? Вырезать охрану? Вызывать вертолеты поддержки? - сыронизировал водитель. - Хорошо бы, но только жизнь не Голливуд. Нас перестреляет как перепелок любой придурок, имеющий автомат.
Редактор только хмыкнул и тут же застонал от боли. Опять все замолчали. Каждый думал о своем и все об одном и том же - о всей своей жизни и завтрашнем дне.
Ночью никто не спал.
"Почему мы не роем подкоп, не простукиваем стены, не вооружаемся тем, что под руку попадет? Почему мы пассивно ждем своей кончины, словно согнанные на бойню животные? - думал Сергей. - Почему я не копаю, не простукиваю, не грызу стены зубами, не ищу других, пусть самых фантастических, путей спасения? Оттого, что мне стыдно выказывать мою слабость? Оттого, что я не верю в положительный результат? Оттого, что я устал и просто не хочу шевелиться? Но неужели сегодняшний покой мне важнее завтрашней жизни? Неужели человеческий организм настолько глуп, что выбирает ближнее благо в ущерб дальнему? Нет, нет и нет!
Я потому не копаю и не грызу камень стен, что в глубине души надеюсь на спасение. Не верю, что завтра меня поведут к стене и, приставив дуло к затылку, нажмут на курок. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Это может случиться с кем угодно, но только не со мной. Возможно, меня поведут, возможно, поставят, но в последний момент помилуют, и даже если не помилуют, если нажмут курок, у автомата случится осечка. Другого просто быть не может!
Вот что удерживает меня от действия - безумная надежда и обычный страх. Я надеюсь, что все обойдется, что меня побьют, возможно, искалечат, но оставят в живых. И я боюсь попытки к бегству, чреватой случайной пулей. Боюсь подарить охраннику право выстрела! Вот если бы я знал наверняка, на сто или, лучше, на сто двадцать процентов, что пощады не будет... Но узнать свою судьбу на все сто я смогу лишь, когда освобожденный боек пробьет медную кожу капсюля, воспламенит порох и толкнет свинцовую чушку пули навстречу моей неразумной голове. Но тогда будет поздно..."
Так думал Сергей и ждал, ждал, ждал утра. И, наверное, так же или почти так же думали все остальные пленники. И... ждали утра.
- Выходи! - крикнул в распахнутую дверь охранник.
В глаза ударил дневной свет.
- Хороший денек, в такой и помереть приятно, - мрачно пошутил водитель, щурясь на солнце.
- Что с нами будет? - спросила Марина.
- То, что заслужили, - ответил охранник, щелкнув пальцем по цевью автомата. - Сами нарвались!
Все разом увидели прислоненные к стене овина три штыковые лопаты. Тоскливо заныло под ложечкой. Ночные надежды рассеивались в ярком свете дневных реалий.
- Берите инструмент и шагайте побыстрее.
- А нам спешить некуда.
- Зато мне есть куда!
Обошли овин, потянулись вдоль длинного забора то ли фермы, то ли склада. Навстречу попалась группа вооруженных людей. Взглянули безразлично, прошли дальше.
Как просто, как бытово приближается собственная смерть. И не меняет цвет небо, не перестает пахнуть трава, не прекращают готовить обеды хозяйки, играть дети.
Жизнь, кроме единственной твоей жизни, идет своим чередом.
- Погодьте, - скомандовал конвойный, остановился, потрепался с молодой девчонкой, посмеялся, сыпанул из кармана семечек. Шагай дальше!
Не вязалась вся эта идиллическая мирная картина с войной, смертью.
Сейчас они подойдут к штабу, им скажут приговор, конвойная команда отведет их в овраг... Или все-таки пугают? Резвится охранник, подпуская страшные намеки? Строит из себя всезнающего человека?
И тут произошел неожиданный перелом, который решил все. Наперерез, через дорогу, метнулась какая-то странная, ободранная собака.
- Вот она где! Вот! - вскрикнул охранник и не целясь, от бедра, выпустил ей вслед длинную очередь. Собака взвизгнула, отлетела в сторону, пачкая землю кровью, забилась в агонии.
"Вот так и нас. Через минуту", - подумал каждый. И страшная в своей реалистичной беспощадности смерть живого существа родила протест.
Не хочу!!
Подчиняясь мгновенному чувству, не думая, что он делает, какие последствия будет иметь его поступок, Сергей повернулся, вскинул лопату и опустил ее на голову конвойного. Тот охнул и снопом свалился на землю. Все замерли в секундном замешательстве, глядя на труп, на Сергея, на лезвие лопаты.
- Убили-и-и! - заверещал где-то близко женский голос.
Раздались выстрелы. Охнув, осел водитель. Перепрыгнув низкий забор, Сергей и редактор бросились к ближним кустам. Быстрей, быстрей - торопились они, уже не думая, не сомневаясь. Быстрей! Они бежали, пригибая головы, прыгая из стороны в сторону, укрываясь за стволами деревьев, словно всю сознательную жизнь провели не в тиши редакторских кабинетов, а на передовой, под шрапнельными залпами противника. Наверное, в генной памяти каждого человека прочно сидит беглец-профессионал, воспитанный опытом десятков предыдущих поколений, убегавших от диких животных, конников монгольских орд, тевтонских рыцарей, голубых французских кирасир. Человечество пережило столько войн, что стало профессионально в области самоспасения.
Они бежали и каждое мгновение ждали удара пули между лопаток.
Ждали.
Ждали.
Наверное, это было унизительно - бояться, прыгать вот так, словно зайцы среди пулевых фонтанчиков, падать лицом в грязь, вскакивать и снова бежать, спасая собственную шкуру. Но в этой неуклюжей, нелепой, комичной, если смотреть со стороны, гонке ставкой была жизнь! Возможно, кто-то из представителей белой офицерской косточки последней братоубийственной войны предпочел бы пулю в глаза унижению спонтанного бегства под любопытными взглядами случайных свидетелей и презрительное улюлюканье своих палачей. Возможно. Но это были другие люди, другая война, другая жизнь.
Им повезло. Они ушли. Проскочили. Высокая трава, густой кустарник скрыли их.
Редактор и Сергей сидели близко, но не видя друг друга. Они тяжело дышали, напряженно слушали топот погони, но слышали только оглушительное буханье загнанного сердца. Они боялись двинуться дальше, боялись высунуться, потерять спасительную тень густого кустарника.
- Где они? Где?
- Вон там! Там! - доносились голоса. - Левее!
Длинные пальцы слепых очередей ощупывали стену кустов, разыскивая тела живых людей. Срезанные ветки сухим горохом сыпались на землю.
- Не видно? Нет?
- Надо прочесать заросли.
- Выкурить их, сволочей! Поджечь кусты с трех сторон.
- С ума сошел. Деревню спалить хочешь?
- Эй, беглецы! - перекрыл разноголосицу погони чей-то усиленный мегафоном голос. - Слушайте меня внимательно! Здесь, возле меня, находятся ваши друзья. Я даю вам пять минут. Через пять минут, если вы не выйдете, они умрут. Я не шучу! Пять минут! Думайте!
Сквозь кусты было видно, как на окраине деревни, на близком к зарослям пустыре, какой-то приземистый человек, ухватясь за волосы, нагибал к плечу голову женщины, тыкал ей в лицо ствол пистолета. Другой, стоящий рядом, держал у лица мегафон. Между ними, держась рукой за бок, полусидел на земле водитель. Еще чуть дальше, возле распластанного в пыли тела охранника, убитого Сергеем, толпилось несколько десятков вооруженных людей, мрачно наблюдавших причитания бьющейся в истерике пожилой женщины.
- Четыре минуты!
- Три!
- Две!
- Не слушайте! Уходите! Уходи-и-те! Они все равно всех убьют! - напряженно, срываясь на болезненный хрип, кричал водитель.
- Одна секунда! - завершил отсчет бандит с мегафоном.
Другой неожиданно опустил пистолет и выстрелил водителю в голову. Марина громко завизжала, обхватила голову руками, упала на колени.
- У вас остался шанс проявить человечность! - кричал бандит. - Я жду! Следующая пуля в затылок женщине!
Марина стояла на коленях, плакала, а ее затылок сверлило дуло пистолета.
- Отпусти ее, сволочь, - услышал Сергей знакомый голос, вот он я!
Рядом, придерживая поврежденную руку, поднимался редактор. Поднимался медленно, нехотя, обреченно.
- Ага, вон он! - оживленно закричали бандиты. И почти тут же, поперек туловища редактора, шевеля и раздирая одежду, резанула автоматная очередь.
- Не стрелять! - гаркнул мегафонный голос. Редактор рухнул в траву лицом вниз. Он уже не слышал последних слов. Его уже не было.
- Прекратить огонь! Там еще второй, - и, обращаясь к Сергею прокричал: - Я знаю, ты меня слышишь. Мое предложение остается в силе. Твоя жизнь против жизни женщины! Я считаю!
Встать - значило спасти, а может быть, и не спасти женщину. Встать - значило мгновенно умереть самому, ткнуться лицом в траву вдали от своего города, своих близких, друзей. Сгнить в чужой земле.
Нужно было встать.
Не было сил встать...
Трудно, долго поднимал Сергей свое тело, не желавшее отрываться от спасительной близости земли. Выпрямлялся, разгибая согнутую страхом спину. Напрягал вдруг пересохшую глотку.
- Здесь я!
Поздно! Крик его слился с хлопком выстрела. Голова Марины дернулась вперед, и звукооператора Марины не стало. Одновременно струи очередей хлестнули со всех сторон, срубая ветки, буравя землю.
Неизвестно, что это было: случайность, злой умысел палача или подлая мудрость Сережиного тела, протянувшего время до последней, критической секунды.
В последнее мгновение Сергей успел упасть, скатиться в небольшую ямку и, переждав шквал огня, снова пополз, побежал, подчиняясь инстинкту страха. Теперь он наконец никому не мог помочь. Только себе.
Теперь его жизнь не была нужна никому. Только ему. Он был свободен в выборе. И выбрал жизнь.
Его не нашли. Помешали быстро густеющие южные сумерки. Всю ночь Сергей бежал не разбирая дороги, падая и снова поднимаясь. Прочь! Подальше от пережитого ужаса и стыда!
Все утро он бессильно плакал и выл, вспоминая крик водителя, визг Марины, шевелящийся под ударами пуль свитер на груди редактора и свое медленное, отяжелевшее тело. Весь день он прятался в кустах и ненавидел себя за трусость.
"Почему он встал, а я не смог? Он смог, а я нет! Почему он не испугался пули, а я, словно куча дерьма, валялся на земле? Почему? Я - трус? Разменял свою жизнь на чужие? Выжил по чужим векселям? За чужой счет? Я смог! А он нет? Почему?!"
Он жил, а его товарищи валялись там, под чужими, безразличными и ненавидящими взглядами. Он жил, но в ушах его навек застыл крик водителя, а в глазах замер по-живому шевелящийся свитер редактора. В беспрерывном, бесконечном повторе. Снова и снова! Как в кошмарном сне!
Следующую ночь Сергей шел вперед, шел куда глаза глядят. К утру он наткнулся на трупы недавно убитых солдат и гражданских. Люди были убиты дважды: когда были живыми и когда они умерли. Их кололи штыками, разбивали выстрелами в упор мертвые лица. Палачи не щадили даже саму смерть, обезображивая ее вечный лик. И смерть перестала казаться ужасной.

Читать книгу дальше: Ильин Андрей - Награда за трусость

 Бейба http://litkafe.ru/writer/2916/books/42868/staut_reks/beyba