ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

 Балабуха Андрей Дмитриевич - Победитель - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Стратиев Станислав

Недолго светило солнце


 

Здесь выложена электронная книга Недолго светило солнце автора, которого зовут Стратиев Станислав. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Стратиев Станислав - Недолго светило солнце.

Размер файла: 79.34 KB

Скачать бесплатно книгу: Стратиев Станислав - Недолго светило солнце



OCR & SpellCheck: Larisa_F
«Стратиев Станислав. Подробности пейзажа: повести»: Пресс; София; 1990
ISBN
Станислав Стратиев
Недолго светило солнце

Цветы в садах и почерневшая турецкая черепица. Дотянувшиеся да самых крыш виноградные лозы, листья которых заглядывают в окна. Трещины, расползшиеся по стенам, добравшиеся до самого порога и маленького истертого коврика для ног, под которым прячут ключ. Прогнивший дощатый забор, почти не видный за стройными стволами яблонь. На окнах – цветы в консервных банках: сады Семирамиды. И мерные звуки, капающей в тазы и ведра с протекающего потолка воды. И яркие коврики на много раз штукатуренных и беленных стенах. И старая дверь – снаружи зеленая, а изнутри белая. И пол из досок лимонно-желтого цвета, и щетки для натирания полов, тоже желтые. И старая кровать, на спинке которой изображены лебеди, спящие на озере вишневого цвета. В углу – лампада пыльная и пламя свечи па Рождество, и на иконе маленькой – капли алой крови по белым терниям. И ложек несколько, нож с деревянной ручкой, и стол, на который кладут хлеб. Стол сделал твой отец, работал он под черешней пилой, что пела, да теслом. Кусты, деревья во дворе, старый сарай и голуби с глазами красными, глядящими на нас, фонари из арбузов с треугольными окошками, тряпичные мячи, кран во дворе над цементным корытом, кран с ледяной водой, замерзающий зимой, каждое утро его приходилось отогревать. Куры, расхаживающие по двору, – словно коричневые пятна на снегу, – их отпечатки изящные, как следы ангела. На улице – огромные черные колеса телег, мелодия старого граммофона, железнодорожник в фуражке, с сумкой через плечо, спешащий к поезду, и тихопомешанный из нашего квартала, завороженно глядящий на сумку. И два цыгана, несущие в мешке синий бархат в мастерскую, где шьют из него домашние тапочки. И тетя Миче с петухом под мышкой идет к соседям просить, чтобы его зарезали. И церковь, что утопает в зелени. И звон ее маленького колокола, плывущий над нашим крайним кварталом, над домами с цветами и деревьями в садах, с курами и старыми виноградными лозами, с заборами, через которые лазают дети. И свадьбы – со столами и стульями, с тарелками и вилками, взятыми у соседей, свадьбы во дворе, смех и веселье. И снова кружится снег над этим двором, над домами. И все в белых шапках: и сарай, и деревья, и перевернутое корыто, и уснувший и замерзший ночью воробей. Снег кружится над этим домом, таким любимым, увитым виноградом и паутиной.
Таня вдруг почувствовала, что наступила на что-то мягкое и живое. Это что-то зашевелилось, но не издало ни звука. В ужасе она отдернула ногу и в тот же миг разглядела в полумраке безмолвные силуэты, которые прыгали по коридору и исчезали в одной из открытых дверей в конце коридора.
– Что это? – шепотом спросила она.
– Кролики, – ответил Сашко.
– Какие кролики?.. Что они здесь делают? – не могла понять испуганная Таня.
– Бегут в ванную пить воду. Наверное уже три часа.
Таня посмотрела на светящийся циферблат своих часов – было пять минут четвертого.
– В это время они пьют воду, – сказал Сашко. – Потом снова возвращаются в комнату.
– Но почему кролики? И почему их так много? – все еще шепотом спросила Таня.
– За них хорошо платят, – ответил Сашко. – Почему ты говоришь шепотом?
Играл граммофон. Из дальнего конца коридора неслась хриплая мелодия. Вероятно, граммофон был старый, игла тупая да и пластинка куплена не вчера, и не было смысла разговаривать шепотом, но Таня продолжала шептать.
Дом был старый, трехэтажный, огромный и мрачный, с длинными темными коридорами, окна – с железными ржавыми решетками, кое-где сохранились синие и зеленые стекла, потрескавшиеся и грязные. Это был один из тех мрачных и уродливых городских домов, которые строились сорок лет назад, с многочисленными неудобными помещениями, зимним садом, чугунными ваннами на ножках и кафельными печами в комнатах.
– Где платят? – попыталась говорить нормально Таня, но опять невольно перешла на шепот.
– В институте, – объяснил Сашко. – Их используют там для опытов. Цветок Хоросанов разводит их в гардеробе и продает институту.
В комнате, где несколько лет назад поселили семидесятилетнего Хоросанова, стоял огромный дубовый шкаф с резными украшениями. Он был из одного гарнитура с гигантским буфетом из того же дерева и походил на кентавра. Его темно-коричневая громада сжимала в своих объятиях всю комнату.
Внутренность шкафа представляла собой лабиринт из перегородок, ящиков, отделений для женского белья, полок для шляп, меховых и кожаных вещей – одним словом, это был маленький деревянный Вавилон. Отделение для мехов и кожаной одежды особенно возмущало Хоросанова, у которого никогда в жизни не было иной кожи, кроме своей собственной. Для такого человека, как он, имевшего всего две безрукавки и пальто неопределенного возраста, шкаф был поистине оскорблением. С годами Хоросанов стал мудрее и не столь чувствителен к обидам, как в молодости, но кентавр загораживал свет, в комнате всегда было темно и душно. Это было прямым посягательством на заработок квартиросъемщика, который всю жизнь торговал певчими птицами, экзотическими рыбками и медицинскими пьявками.
Маленький дом с садиком, дом, построенный отцом Хоросанова на окраине города, был идеальным для такой торговли. Хоросанов прожил там пятьдесят лет в окружении певчих птиц. Но однажды подошел экскаватор, он разрушил дом, уничтожил сад, изуродовал улочку. На расчищенном месте построили почту, а Хоросанова и половину семей с той улочки поселили в этом огромном и мрачном доме с многочисленными комнатами и коридорами. Постепенно жильцы выезжали из этого дома в новые микрорайоны, в панельные дома, их место занимали новые люди. Из старых осталось несколько семей, для них все не хватало квартир.
Хоросанова поселили в комнате со шкафом. Одинокий человек в таком возрасте не имел никаких шансов получить иное жилище, и старик очень хорошо это понимал. Его попытки поменять эту комнату на другую ни к чему не привели. Комната была маленькая и вся состояла из каких-то странных углов. Судя по всему, шкаф когда-то находился в огромном холле, но жильцы, сменявшие друг друга, сооружали стены, под различными углами перегораживали холл, все больше и больше теснили дубового гиганта, пока не получилась комната Хоросанова. И уже никто не хотел жить в полутемном многоугольнике.
Тогда Хоросанов решил расправиться со шкафом. Другого выхода у него не было. Менять профессию ему было уже поздно.
Борьба была неравной, чудовище невозможно было сдвинуть с места, не говоря уж о том, чтобы вынести на улицу. Для этого пришлось бы разрушить половину дома. Его нельзя было и спалить, шкаф не горел, но если бы и загорелся, то поджег бы, наверное, весь квартал. Хоросанов хотел было изрубить его топором, но топор отскакивал от твердого дерева. Да и инвентарный номер, прибитый к гнутой дверце, останавливал старика и не позволял прибегнуть к этим крайним мерам.
Долгими ночами Хоросанов с ненавистью смотрел на шкаф, от бессилия у старика опускались руки. Спрос на певчих птиц необъяснимо упал. И тогда Хоросанов предпринял решительный шаг – стал разводить в шкафу кроликов. Кроликов он продавал институту. Сам Хоросанов переехал в зимний сад, который пустовал.
Там он и жил, как цветок, среди пиявок, певчих птиц и экзотических рыбок. Потому и получил прозвище „цветок Хоросанов".
Такой была история Хоросанова, которую Сашко вкратце рассказал Тане, пока вел ее по мрачному коридору. Шлепающие звуки, издаваемые прыгающими кроликами, отдалились, глухо звучала мелодия граммофона. Вдруг прямо перед ними зазвенел велосипедный звонок. Они прижались к стенке, и в полумраке, держа в зубах печенье, мимо них важно проехал на новом „Балкане" мальчишка лет шести-семи.
– Почему не включаешь фару? – крикнул вслед ему Сашко.
– Цецо украл, – ответил мальчишка и исчез. Время было послеобеденное, большинство обитателей дома находилось еще на работе, они возвращались только вечером. Отдаленно звякал звонок велосипеда, видно, уже на лестнице, потом звонок совсем заглох – мальчишка выехал на улицу.
В полумраке коридора Сашко обнял Таню и погладил по волосам. Она повернула к нему лицо – в прищуренных глазах отразился слабый свет, губы ее вздрагивали. Сашко склонился к ним.
Когда он целовал ее, она почувствовала, что в коридоре кто-то стоит и наблюдает за ними. Она легонько оттолкнула его.
– Что с тобой? – Сашко удивленно посмотрел на нее.
Потом проследил за ее взглядом и увидел у окна молодую женщину.
– Нужно заказать ключ, – со вздохом сказал он. – Без этого не обойтись. В такой момент…
Таня ничего не понимала.
– Очень извиняюсь, – молодая женщина подошла к ним, получилось как-то неудобно… но я не знала, как поступить…
– Ладно, чего там оправдываться, – сказал Сашко. – Мы уже привыкли. Как ваши дела?
– Сам знаешь как… – женщина виновато улыбнулась. – Мне в самом деле неудобно, я понимаю, что ты занят… но никого больше нет, все на работе, боюсь, как бы он не рассердился…
– Я сейчас приду, – сказал Сашко.
– И девушка может заказать, – сказала женщина. – Даже еще лучше. Если, конечно, хочет. Чтобы не оставлять ее одну…
Сашко посмотрел на Таню.
– Давай закажем себе по ключу, – сказал он. – Дело пяти минут.
Таня пожала плечами.
На лице женщины появилась виноватая улыбка. Она засуетилась и повела их за собой.
У бая Климента, отца молодой женщины, когда-то была своя мастерская по изготовлению ключей. Находилась она на тихой улочке, на окраине города. Ее снесли давно, вместе с другими домами. С тех пор прошло много лет. Бай Климент уже ничего не помнил, память ослабела. Он забыл своих сыновей, жену, помнил только Жанну, свою дочь. Увидев жену, он всякий раз думал, что это женщина из домоуправления, которая ходит по квартирам и собирает плату за воду.
В его усталом мозгу воспоминания о прошлой жизни постепенно поблекли, время стерло из памяти лица людей, он забыл детство, забыл войну, бомбежки и горящие дома, забыл друзей и мать, детей и свою долгую жизнь. Осталась только Жанна.
И ключи.
Каждый день он вставал в шесть утра и собирался на работу в мастерскую, которой не существовало уже двадцать пять лет. Одевшись, он подходил к двери.
– Ты куда? – спрашивала Жанна. – Сегодня же воскресенье. Ты что, забыл? В воскресенье никто не работает…
– Тьфу ты, – говорил бай Климент. – Что-то я стал забывчив.
И оставался дома.
Но время от времени он становился беспокойным и восклицал: „Как же так, ведь вчера было воскресенье?"
Тогда Жанна вела его в чуланчик, где на маленьком столе были привинчены тиски, разложены напильники и латунные заготовки. Кто-нибудь из соседей приходил и заказывал ключ.
Они вошли в чуланчик. За столом, заваленном ключами и напильниками, сидел бай Климент. На нем был старый рабочий халат. Очки сидели на кончике носа, лоб прорезали глубокие морщины. Он сосредоточенно выпиливал ключ, осторожно сдувал золотистые опилки.
Жанна сунула им в руки по ключу и сказала:
– Папа! К тебе клиенты!..
Бай Климент поднял голову, сквозь стекла очков посмотрел на них – взгляд был ясный и светлый, как у ребенка.
– Одну минуточку, – сказал он. – Только закончу этот. Вчера заказали, сейчас должны за ним прийти.
Он закончил последний зубец, сравнил с образцом новый ключ и довольный отложил его в сторону.
– Ключ, говоришь, нужен? – старик повернулся к Сашко, и лицо его осветилось доброй улыбкой. – Сейчас посмотрим. Ну-ка, молодой человек, что там у вас? Давайте.
Сашко протянул ключ.
– Если можете, сделайте два, – сказал он. – Я их часто теряю.
– Конечно, могу. Бай Климент все может.
Он порылся в ящике стола, нашел заготовку, зажал ее вместе с образцом в тисках и стал пилить.
– Твоя жена? – кивнул он в сторону Тани.
– Жена, – подтвердил Сашко. – Мы получили квартиру. Теперь вот ключи нужны.
– Поздравляю, будьте счастливы, – сказал старик. Теперь у вас есть все – молодость, квартира. Чего еще желать? Жена у тебя очень красивая.
Таня стояла, закусив губу.
Бай Климент, улыбаясь, делал ключи. Солнце отражалось в стеклах его очков, в воздухе летали золотые пылинки…
– Вот тебе ключ, жена, – сказал Сашко и поцеловал Таню. – Поздравляю с новосельем.
Комнату заливал солнечный свет, на потолке играли тени, в углу, у кафельной печи с пожелтевшими от времени плитками, стояла кровать, покрытая пледом, а у окна – другая, с металлическими спинками вишневого цвета и нарисованными на них и стершимися от времени лебедями. На швейной машинке „Зингер" грудой были навалены книги. Книги были и на буфете, в котором поблескивали дешевые стаканы. Под тяжестью книг прогнулись и три полки сколоченной из досок и покрашенной в коричневый цвет этажерки. Обшарпанный шкаф с резными дверцами стоял против окна. На нем громоздилось два пыльных чемодана, на стене висел коврик мягких приглушенных тонов…
Таня горько улыбнулась и взяла ключ.
– Только женой твоей я не стану, – сказала она.
– Почему не станешь? – не понял Сашко. В этот момент он вешал ключ на шею. – Как это не станешь? Разве я тебе больше не нравлюсь?.. Теперь у нас и ключи есть.
По лицу Тани пробежала тень, в уголках губ залегла скорбная складка.
– Потому что я люблю тебя, – серьезно сказала она. Сашко засмеялся. Он не обратил внимания на ее слова. Повесил на шею ключ и подошел к ней. Комнату заливало яркое солнце…
Губы ее были сухие и горячие, плечи податливые. Он целовал ее, а она глядела на него затуманенным взором, потом закрыла глаза…
– Господи! – раздался вдруг где-то совсем рядом сиплый старческий голос. – Зачем так наказываешь, господи, за какие грехи, уже шестьдесят лет?
Слова слышались ясно, будто кто-то молился в комнате. Таня опустила руки, открыла глаза и закусила губу.
– Это бабушка! – сказал Сашко. – Молится в соседней комнате. Перегородка фанерная, потому так слышно. Нашла время, когда молиться!.. Я ей постучу, чтобы замолчала!..
– Не надо! – остановила его Таня. – Оставь ее в покое!..
– …шестьдесят лет уже, господи, изо дня в день. Забрал у меня мужа, призвал к себе. Шестьдесят лет прошло с тех пор. Я осталась с двумя маленькими на руках, с двумя девочками. Сама их растила. Как жила, тебе одному известно, господи. Вагоны, господи, столько их, сколько от меня до тебя, от земли до неба, я их мыла, а дети мои спали на улице, господи, в грязи, потому что ночью я мыла вагоны на вокзале, господи, чтобы заработать на хлеб, а они, как играли на улице, так и засыпали под уличным фонарем, и некому было отвести их домой… Не ставила я тебе больших свечей, господи, не ставила, не было у меня денег, едва на хлеб хватало детям, а на одежду они стали сами зарабатывать, когда немного подросли. В двенадцать лет пошли работать на фабрику, господи. Совсем детьми были, сердце мое разрывалось… Но лоза, та, что во дворе растет, каждый год родила виноград, дети были здоровы, благодарю тебя за это, господи, руки твои целую. Дети бедствовали, боже, и они мучились, как я, без отца, а поезда не кончались, господи, вагоны грязные. Я работала, господи, и молилась, ты знаешь, что я молилась, ты слышал; каждый день молилась за них, чтобы им легче жилось и лоза чтобы родила, и хлеб чтобы у них был, господи, и чтобы были здоровы…
Голос за стеной звучал искренне, старая женщина описывала свою жизнь, допытывалась у бога, за что он ей послал столько мук, разговаривала с ним… Таня лежала молча и смотрела на потолок, с которого медленно, как снег, осыпалась и падала на пол побелка.
– Восемьдесят лет живу на этом свете, боже, а может, и больше, уже не помню сколько, никак не могу понять, почему одним на долю выпадает столько горя, а другим – нет, почему по-разному живут люди, почему одним – только радости, а другим – только горе. Ты же, господи, всех нас создал равными, не можешь ли и счастья дать всем поровну… Господи, я мучилась, жизнь моя прошла, и дети мои мучились, с раннего детства, голодные, раздетые, а потом болезни начались. Господи, грехи наши маленькие, не такие, как муки… За детей прошу тебя, господи, за них и за внуков, хватит, настрадались они, дай им радость, дай им свет, они хорошие, господи, светлые, но очень доверчивые, а люди изменились, ты знаешь, господи, им верить нельзя, помоги им, господи, им и их детям, сделай так, чтобы они не страдали, как страдала я, светлые они, чистые, такие, как ты был в яслях, добрые и всех любят, всю жизнь, господи, будут страдать из-за этого. Боже, помоги им!..
– Пойду скажу, чтобы замолчала, – не выдержал Сашко.
– Тихо! Никуда не ходи! – остановила его Таня.
Но Сашко натянул рубаху, латунный ключ, висевший у него на шее, как медальон, блеснул на свету и погас. За стеной старая женщина продолжала молиться.
– Возьми меня к себе, господи, устала я, сердце устало, душа устала, руки устали, не хочу больше жить, господи… Что мне делать на этом свете, господи, душа переполнилась страданиями, нет в ней больше места…
Дверь хлопнула. Это вышел Сашко. Таня стала медленно одеваться. С потолка тихо сыпалась побелка.
– Ты почему оделась? – спросил, вернувшись Сашко.
Голос за стеной умолк, в квартире было необычно тихо, на столе лежал ключ, освещенный солнцем. Таня не ответила.
Сашко посмотрел на ключ.
– Оставляешь ключ?
– Оставляю.
– И что думаешь делать?
– Не знаю. – Таня покачала головой. – Но так продолжаться больше не может, ты это сам понимаешь. Нам некуда пойти. У меня – то же самое. Но мы не можем больше ходить по улицам.
Сашко сел на кровать с лебедями.
– Не расстраивайся, – сказала Таня. – Ты не виноват. Просто у нас безвыходное положение.
Сашко вспомнил, как последний раз товарищ дал ему ключ от своей мансарды. Они пошли туда с Таней, она убежала с работы, из лаборатории, где по восемь часов в день насыпала в пробирки химикалии и наливала кислоты, записывала, как растут грибки и другие паразиты. Ключ никак не входил в скважину английского замка. Сашко измучился, вспотел от нетерпения, но не хотел отступать. Неожиданно замок щелкнул. У полуоткрытой двери стоял испуганный парень, в очках и пиджаке, надетом на голое тело. Он пытался своей тщедушной бледной грудью заслонить чердачную комнату.
– Вы Атанас? – смущенно спросил он. Атанасом звали товарища Сашко, который дал ключ.
– Я не Атанас, – ответил Сашко. – Но Атанас сказал, что в это время здесь никого не будет.
Парень смутился еще больше. Неловким движением он поправил очки и, с опаской оглядываясь, заговорил шепотом:
– Атанас ошибся. Мне его соквартирант сказал, что как раз в это время здесь никого не будет… Вышло недоразумение…
И вдруг ни с того ни с сего он протянул руку и сказал:
– Николаев.
Сашко машинально пожал руку.
– Приходите через полчаса… – шепотом сказал Николаев. – А еще лучше – через сорок минут…
В довершение всего рядом с ними, в коридоре, куда выходили двери еще нескольких подобных студенческих комнат, развешивала пеленки молодая женщина. Она смотрела на Сашко и на Таню с нескрываемым презрением…
– Даже фургона теперь нет, – сказала Таня. Ты помнишь?..
Сашко помнил все. Огромная залитая солнцем поляна. В благоухающей свежестью траве резвится собака. Она носится среди ранних маков, запыхавшаяся, опьяненная солнцем и свободой, счастливая от ощущения своей силы, от того, что живет… Она бегает по кругу, кувыркается, гоняется за собственным хвостом, потом снова мчится по траве, раздвигая ее грудью. Танина рука ласково ерошит его волосы, глаза ее блестят из-под разметавшихся кудрей. Тело ее светится в полумраке фургона. Обессиленные от боли и счастья, они словно растворяются друг в друге… И снова их заливает горячая волна желания, и снова им не хватает воздуха, и в висках бешено стучит кровь… А потом они снова любуются обезумевшей от счастья, опьяненной свободой собакой, которая прыгает и носится сломя голову по весенним травам…
Они обнаружили этот фургон весной. Он стоял на окраине города под тенистыми деревьями. За фургоном начиналось поле, где велись какие-то земляные работы. На свежем грунте уже цвели маки и зеленела трава. Им казалось, что фургон принадлежит только им. В его полумраке они чувствовали себя защищенными, у них было такое ощущение, будто в целом мире они одни. Так прошла неделя.
А потом приехали грузовики, рабочие прицепили фургон к огромной „Татре", и он поехал, раскачиваясь в траве, как черепаха.
Сашко встал, подошел к Тане, повернул ее лицо к себе.
– Послушай, – сказал он. – Все это не так важно…
– Знаю, – ответила Таня. – И что из того. Это я знаю уже два года, знаю с тех пор, как мы познакомились. И что из того? Я тоже люблю тебя, ну и что? Как осуществить эту любовь, где? Каким образом? Любовь – это не только состояние, но и совместная жизнь, не так ли? Я тоже хочу быть с тобой, я готова на все ради тебя, но что из того?
– Как что? – сказал Сашко. – Как что из того?!..
– Это ничего не меняет, понимаешь? То, что ты честный, чувствительный, светлый, как говорит твоя бабушка, тоже ничего не меняет. Этого мало. Это чудесно, что ты такой, за это я и люблю тебя, но этого мало.
– Чего же ты хочешь еще? – он смотрел ей прямо в глаза.
– Я хочу жить с тобой сейчас. Разве ты не понимаешь? Жить с тобой, пока я молода, пока я хочу тебя, пока могу тебя любить. Когда мне станет сорок, я не смогу тебя любить так, как сейчас. Тогда все будет иначе, и я буду другая, и ты… Знаю, ты будешь работать, знаю, и я буду работать, мы скопим деньги, все это я знаю. Знаю, что говорят в подобных случаях. Ну и что? Я не могу законсервироваться и проснуться в сорок лет… или в пятьдесят… когда у нас уже будет свой дом, будут дети и мы сможем купить картины и спокойно любить друг друга… Все говорят: „Завтра, потом, в будущем…" Ты тоже так говоришь… Но кто нам вернет молодость, которая будет потрачена на это?.. Коммуналки, мансарды, скандалы с хозяевами и соседями. Необходимость постоянно сдерживать себя, говорить шепотом… Не хочу больше говорить шепотом, понимаешь? Когда я тебя люблю, не хочу шептать, и потом не хочу, не хочу вообще больше говорить шепотом…
В старом доме было тихо. Солнце светило в окна. Пчела жужжала между рамами, стараясь вырваться наружу. Но ее усилия были напрасны.
– Ты говоришь – люби меня, все остальное неважно. Но за десять лет, прожитых в мансардах и на чужих квартирах, любовь испарится. И нечего заблуждаться: если мы будем жить так, то через десять лет, даже через пять, мы возненавидим друг друга, и каждый будет обвинять другого в том, что он испортил ему жизнь. Такое я вижу каждый день у нас дома, слышу это собственными ушами. Это невыносимо. Один раз начинает скандал отец, другой раз – мать. Это ад, ты даже не можешь себе представить, что это такое. А ведь в самом начале у них было все хорошо, была любовь… В кинофильмах девушка идет за любимым на край света, но в этих фильмах не показывают, что получается после женитьбы… Я не хочу жить так, понимаешь, не хочу жить так, как живут мои родители, как живет половина моих знакомых, я не могу жить так. Предпочитаю любить тебя и уйти, чем через пять лет возненавидеть тебя. Не хочу заказывать ключ каждый раз, когда испытываю желание поцеловать тебя…
Сашко смотрел на ключ, который лежал на столе, там, где его оставила Таня, – лучи солнца, клонившегося к закату, переместились, и ключ остался в тени.
А потом все было как прежде. Только он все чаще замечал у Тани горькие складки в уголках губ. Она была все такая же и в то же время другая, пытался найти в ее словах тайный смысл, упрек, но не находил, и это мучило его все больше.
– Люби меня сейчас и не думай о том, что будет завтра, – говорила Таня. – Может быть завтра я уйду от тебя. И этот ключ мне не нужен, он не от той двери, которую бы я хотела открыть. Если хочешь, повесь и его себе на шею. Не расстраивайся, ты не виноват. Но и я не виновата. Разве преступление иметь свой дом сейчас, когда мы молоды, путешествовать, когда нам хочется? Разве преступление иметь два платья вместо одного, поехать в конце августа вместе с тобой на море?.. И быть там долго, целый месяц, загорать, валяться на песке, купаться в лазурной воде, целовать тебя вечером… Разве это преступление?
– Преступление, потому что ты хочешь иметь все сразу, – отвечал он. – А для этого нужно ограбить банк.
Но шутка повисла в воздухе. Шутка не доходила до нее.
– Мужчина может начать все с начала и в сорок, но женщина – никогда. Для женщины это слишком поздно, – сказала однажды она и больше не возвращалась к этой теме.
А время шло, промелькнули зима и весна, наступило лето. Деревья отбрасывали на тротуары длинные тени, сквозь густую листву каштанов с трудом пробивалось солнце, яркий свет слепил глаза. Дни стали длиннее, стояла жара. Сашко со своим курсом должен был уезжать на сельхозработы.
Он мучительно искал выход и никак не мог найти его. Наконец решился пойти к врачу и прикинуться больным.
Врач сразу же все понял.
– У вас нет элементарных симулянтских способностей, – сказал он. – Чтобы быть симулянтом, нужен талант. Хотя для меня не имеет значения, талантлив симулянт или нет, я его вижу насквозь.
– Симулировать я не умею, – согласился Сашко. – Это ясно как божий день.
– Симулянты вызывают у меня отвращение, – сказал врач. – Мне просто неприятно смотреть на вас. Выйдите в коридор и там одевайтесь. Не бойтесь, я никому не скажу о вас.
– Дело в том, – сказал Сашко, – что мой отец из-за своей занятости – с утра до вечера он мешал бетон, сколачивал опалубку, клал кирпичи – не успел скопить денег. Пока другие, как пчелки, собирали их в кубышку, он работал, кормил семью, построил крохотный домик с одной комнатой, потом пристроил к нему кухню, через пять лет еще одну комнату, потом сарай. Потом вкалывал, чтобы дать образование детям… Понимаете? Поэтому сейчас у меня нет денег, не на что поехать с любимой девушкой на море. Нет денег, чтобы…
– У меня тоже нет денег, – ответил врач. – Но я не симулирую.
– Доктор, вы меня не поняли. Я не хочу ехать со студенческим отрядом в село, потому что намерен работать. Каждое лето я подрабатываю. Я не буду валяться на перине, пока другие работают в поле. Трудовые навыки мне привили с детства, за это не беспокойтесь.
Но в нынешнем году в деканате заупрямились, не хотят меня отпускать. Поэтому я и пришел к вам.
– Это меняет дело, – уже другим тоном сказал врач. – Если все обстоит так, то это делает вам честь. Однако ничем не могу вам помочь. Вы должны понять меня – я несу ответственность. Если об этом узнают, отвечать придется нам обоим, и больше всего – мне. Кроме того, наша профессия имеет свои принципы, а вы заставляете меня нарушать их, лгать… Вы понимаете, это некрасиво, я не могу на это пойти.
– Никто не узнает, – ответил Сашко. – Я буду работать далеко от города, в горах, в дачной зоне. Мы будем искать воду на дачных участках. Как об этом узнают?
– Искать воду? – заинтересовался врач. – И как вы ее ищете?
– Бурим. Небольшой бур, частный. Нас трое – люди с безупречной репутацией, хорошие работники, один – друг моего отца, когда-то они вместе работали, сейчас он на пенсии. У нас он вроде начальника, зовут его бай Ламбо.
– И что же вы делаете, когда найдете воду? – продолжал расспрашивать доктор.
– Что делаем? Радуемся, конечно.
– Я имею в виду – строите колодец или устанавливаете колонку?
Сашко сказал, что не знает: на буре он еще не работал, но если доктора это очень интересует, он узнает.
Доктор немного помолчал, барабаня пальцами по столу, а потом неожиданно спросил:
– А девушка красивая?
– Какая девушка? – не понял Сашко.
– Та, из-за которой симулируешь.
– Была бы некрасивая, не пришел бы к вам, – ответил Сашко.
– Да-а-а, – задумчиво произнес доктор. – Все это мне знакомо.
Затем он достал из ящика стола больничный лист, заполнил его и протянул Сашко.
– Желаю удачи, – сказал доктор. – У меня в местности Предела, у самого леса, есть маленькая дачка. Давно мечтаю о колодце. Замучился без воды. Шланг протянул на триста метров – до источника, да ненадежное дело. Туристы перерезают его – развлекаются. Так что рассчитываю на тебя… на ваш бур. Не забудешь?
– Разумеется, доктор, – заверил Сашко. – Через десять дней у вас будет не только колодец, но и бассейн. Уже сейчас чую, что на вашем участке есть вода.
Старый дубовый лес стоял неподвижной стеной, и если ветви деревьев изредка покачивались, то не от ветра, а оттого, что на них садились птицы, невидимые в зеленой листве. В июле в этих местах безветренно, жара такая, что в полдень на солнце не усидеть.
Дача была большая, наполовину из камня, над верандой – оранжевый навес, в тени которого дышать немного легче. Перед верандой раскинулся сад – молодые персиковые деревья. Дальше участок террасами спускался вниз, там были посажены груши. На террасах – клубника, кусты смородины. Из-под сердцевидных листьев выглядывают помидоры, розовый цвет еще не окрасил полностью их гладкую поверхность, кое-где уступая желто-зеленому. Жужжат пчелы, вьются вокруг деревьев, над клубникой, долго и педантично проверяют каждый цветок и лишь потом начинают собирать мед.
Под персиковыми деревьями сидят трое, курят. Тонкий дым, прежде чем раствориться и исчезнуть, долго висит в неподвижном воздухе.
– Подъем! – говорит бай Ламбо и встает. – Иначе получим солнечный удар…
Сашко и Антон поднимаются, облизывают пересохшие губы и приступают к работе.
Сначала сдвинулся с места лес, поплыл медленно, едва заметно, потом пришла в движение зеленая стена деревьев. Она набирала скорость не спеша, двигалась на запад в направлении дороги. К лесу присоединились груши, они были ближе и двигались быстрее, закружились персики, за ними – пчелы, которые, не переставая, жужжали над клубникой, закружилась и сама клубника…
Затем в круг включилась веранда с оранжевым навесом, потом – сверкающая на солнце слюдяными вкраплениями штукатурка второго этажа, проволочная ограда, „Бакингемский дворец", железные ворота ограды, коричневые ставни соседней дачи с вырезанными на них сердечками, пугало во дворе другого соседа… Затем снова надвинулась зеленая стена дубового леса, промелькнула дорога, где работал бульдозер, снова показались груши. Земля кружилась…
Бур вздрагивал и натужно скрипел, трое толкали железную перекладину. До обеда оставался еще целый час, солнце неподвижно висело над головой, и они вращали веранду, дачи, дубовый лес, дорогу, пугало…
С начала лета они искали воду на дачных участках, расположенных на склоне горы. Дачи были разные: шикарные двухэтажные, с гаражами и фонарями из кованого железа над входом; маленькие белые, с декоративными сложенными из кирпича крестьянскими печами и жестяными петухами на крыше; сколоченные из досок упаковочных ящиков и обитые жестью; приспособленные под жилье старые проржавевшие автобусы… Бурили в огородах, между помидорными кустами, на полянах, где цвели клевер и васильки, в цветочных клумбах и клубничных грядках, в скальных породах и в твердой, как камень, глине, в белом известняке, под персиковыми деревьями и дикими грушами… Искали воду.
Обычно находили ее на глубине десяти-пятнадцати метров, если вообще находили. Они приезжали на участок, выпивали ракию любезного хозяина, сгружали узлы бура и монтировали его. Старый зеленый грузовичок налегке отправлялся в обратный путь по ухабистым дорогам, а они, поплевав на ладони, начинали бурить. Бурили до тех пор, пока не натыкались на водоносный слой или пока не убеждались, что тут воды нет. Работа была несложная, чтобы выполнять ее, высшего образования не требовалось, нужно было только вращать бур, шагая по кругу и толкая железную перекладину. Время от времени они делали перекур, добавляли новую штангу и снова продолжали работу…
Если в скважине появлялась вода, а это случалось нечасто, счастливый хозяин мчался в город за бутылкой, а они разбирали бур и отдыхали в ожидании грузовичка, который увозил их по пыльным извилистым серпантинам дачной местности на новый участок. Иногда, найдя воду, они копали колодец или устанавливали колонку, чтобы хозяин дачи, нажав ручку, мог получать столько воды, сколько душа пожелает. Одним словом, они старались угодить клиентам.
Стояла середина июля. Они уже обслуживали дачи, расположенные по другую сторону горы, работали в старом дубовом лесу и на обширных полянах. Здесь домов было еще мало. Бульдозер прокладывал дорогу. Кое-где яркими пятнами краснели недостроенные стены, на огороженных колючей проволокой участках были свалены щебень и кирпич, на некоторых – только посажены деревца да поставлены временные сараюшки… Дачной зоне еще предстояло разрастись, расцвести.
Земля вращалась, и снова подошла очередь пугала в соседнем дворе. Сначала показался разорванный правый рукав, затем грязная вата, торчащая из плеча давно вышедшего из моды пиджака, и, наконец, – старая мятая женская шляпа с фиалками и сиреневой лентой. Затем снова показалась зеленая стена леса…
Сашко шел шаг в шаг с баем Ламбо, толкая железную перекладину, и, когда из поля зрения исчезло пугало, внезапно вспомнил, что и на прошлой неделе Таня не приходила, ни в субботу, ни в воскресенье.
Земля вращалась, лес кончился и началась дорога, мимо проплывали соседние дачи и пугало, оранжевый навес и груши. Сашко медленно шагал и думал, что сейчас делает Таня, где она, разрешили ли ей взять отпуск в сентябре, чтобы они вместе могли поехать на море.
Сначала он каждый вечер спускался в город, к Тане. Но они уходили все дальше в горы, работали на все более отдаленных участках, и он уже не мог уходить вечером и возвращаться утром – расстояния стали слишком велики, нужно было идти всю ночь, а днем он валился с ног от усталости.
С дороги послышался шум мотора. Машина остановилась у ворот, мотор чихнул и умолк.
– Это товарищ Гечев! – сказал бай Ламбо. По выложенной цементными плитками дорожке к ним направлялся товарищ Гечев. Он был лет на пятнадцать моложе бая Ламбо, но бай Ламбо называл его „товарищ Гечев". Потому что бур принадлежал Гечеву, был его движимым имуществом.
Бай Ламбо рассказывал, что товарищ Гечев собирал его по частям из списанных, рылся как муравей на заводских свалках. Выходило, что он обзавелся буром только благодаря своей предприимчивости.
У Антона было особое мнение относительно происхождения бура. Он считал, что товарищ Гечев исключительно симпатичный человек, друзья его любят, даже очень. И бур – плод именно этой бескорыстной дружбы товарища Гечева и комиссии, списывающей старое оборудование. Комиссия списала почти новый бур, потому что ценила мужскую дружбу. А совсем не потому, что Гечев, как утверждал бай Ламбо, дал комиссии взятку.
– Нехорошо так думать о товарище Гечеве, – говорил Антон, – стыдно, вы же старый человек.
Когда Антон говорил так, бай Ламбо обижался, потому что он ничего не утверждал, его вообще не интересовало, где товарищ Гечев взял бур, для него было важно только то, что Гечев давал ему работу.
– Антон, много болтаешь, – говорил он, – язык враг твой. Работай себе да помалкивай. Как бы то ни было, важно, что сейчас бур принадлежит товарищу Гечеву. Не суй нос в чужие дела.
Сашко понимал бая Ламбо – у человека двое сыновей, которые учатся в институте, и одна пенсия. Материально ему, конечно, приходилось туго.

Читать книгу дальше: Стратиев Станислав - Недолго светило солнце

 Долой девять http://litkafe.ru/writer/1749/books/45234/rodari_djanni/doloy_devyat