ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мацкевич Вадим Викторович

Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР


 

Здесь выложена электронная книга Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР автора, которого зовут Мацкевич Вадим Викторович. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Мацкевич Вадим Викторович - Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР.

Размер файла: 80.32 KB

Скачать бесплатно книгу: Мацкевич Вадим Викторович - Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР



OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru); Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
«Мацкевич В. В. Солдат империи.»: Русское слово; М.; 2006
ISBN 5—94853—612—2
Аннотация
Автор книги, будучи молодым летчиком-инженером, создал радиолокационную станцию, которая по распоряжению И. В. Сталина была впервые применена на истребителях МИГ-15 во время корейской войны и обеспечила превосходство наших истребителей над американскими «Сейбрами». Победа советских летчиков предопределила стратегическое решение руководства США не начинать ядерную войну против СССР. Книга повествует о долгом пути изобретения: от рождения идеи до ее воплощения.
Вадим Мацкевич
Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР
Предисловие
В 1951—1952 годах человечество могло быть свидетелем самой страшной катастрофы в мире. По безумному плану американской военщины армады бомбардировщиков Б-29 должны были сжечь Россию в атомном огне, сбросив на Москву и Ленинград по шесть атомных бомб и по одной атомной бомбе на 320 остальных городов России.
И. В. Сталин, понимая, что в прямом военном столкновении у СССР мало шансов на победу, принял решение воевать с американцами превентивно — как в кампаниях на озере Хасан и на реке Халхин-Гол, когда была ликвидирована угроза нападения Японии на СССР. И в Корее на истребителях МИГ-15 поднялись в воздух «сталинские соколы» авиадивизии «китайских добровольцев» под командованием трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба. Участие советских летчиков в корейской войне СССР официально не признавал.
Наши летчики сбили в Корее более 40 «сверхкрепостей» Б-29. Американские стратеги ошиблись в оценке скоростей реактивных истребителей МИГ-15 (до 900 км/ч, в то время как устаревшие поршневые двигатели Б-29 обеспечивали только 400—450 км/ч), а также недооценили вооружение советских истребителей: пушки МИГов стреляли в цель почти на 1000 метров, а пулеметы бомбардировщиков — лишь на 400. Поэтому с дистанции от 1000 и до 400 метров наши самолеты вели прицельный огонь и поражали американские бомбардировщики, находясь вне зоны действия их пулеметов. По существу, огромные дорогостоящие бомбардировщики оказались беззащитными против пушек наших истребителей.
Потерпев поражение в воздухе, против МИГов американцы бросили сотни реактивных истребителей «Сейбр Ф-86», вооруженных новейшими электронными прицелами для стрельбы с огромной дальности (до 2500 метров). Но и здесь США проиграли. Никому не известный лейтенант ВВС СССР Мацкевич придумал станцию «защиты хвоста» (предупреждения об облучении), которая парализовала прицельные системы «Сейбров».
По приказу И. В. Сталина все наши самолеты в течение трех месяцев были оборудованы этими станциями, выиграв тем самым электронную войну в Корее. После Кореи станции «защиты хвоста» уже более 50 лет устанавливаются на все российские самолеты. Для авиации станция Мацкевича стала такой же массовой и необходимой, как автомат Калашникова для пехоты.
Глава 1.
Родом из детства
Я родился 5 июня 1920 года в Новочеркасске, столице Войска Донского. Отец, преподаватель русского языка и литературы, с самого детства всячески поощрял мои творческие наклонности.
В моем роду было два великих деда. Отец моего папы был знаменитым священником в селе Добея Витебской губернии (Белоруссия). На его проповеди и исцеления собирались сотни людей не только из Белоруссии, но и из России. Ему, простому сельскому священнику, за его просветительскую и целительскую деятельность было присвоено дворянское звание. Благодаря этому его сыновья, в том числе и мой отец, получили право учиться в Варшавском университете.
Другой дед, мамин отец — знаменитый казачий атаман Курдюмов. В молодости он отличился в боях на Шипке, а затем и в русско-японской войне 1904—1905 годов. Как заслуженному атаману, деду в Новочеркасске был предоставлен большой двухэтажный дом, как свидетельство уважения к его заслугам перед Родиной.
В 1914 году в возрасте 84 лет дед ускакал на германский фронт, где погиб в седле во время жестокой кавалерийской атаки за Веру, Царя и Отечество. Деда похоронили со всеми почестями в Новочеркасске, установив на его могиле огромный мраморный памятник.
Мои родители после революции 1917 года жили в доме деда. Отец развил в городе очень бурную деятельность по созданию дома инвалидов для донских казаков — инвалидов войны. К 1924 году это заведение превратилось в солидное многоотраслевое предприятие: инвалиды делали замечательную обувь, одежду, кондитерские изделия. Отец фанатично воспринял революцию и был, как говорил Сталин, «беспартийным большевиком» в полном смысле этого слова.
До трех лет я вел разговоры исключительно на своем языке, не употребляя практически ни одного русского слова. Родители исписали большую 100-листовую тетрадь перлами моего речевого творчества. Этот словарь мама берегла до 1938 года, но во время ареста отца тетрадь была изъята НКВД (следователь даже заявил, что в ней содержатся коды для связи с врагами советской власти или иностранной разведкой) и так и не была возвращена.
Один из папиных друзей, археолог, профессор Леонтий Андреевич Абаза, изучая мой словарь, заметил, что многие мои слова содержат корни древнеегипетских и индийских диалектов. Все посмеивались над добродушным профессором, особенно когда он говорил о переселении душ. А мне он не давал покоя и очень просил, чтобы я пересказывал ему свои сновидения. В них он находил подтверждения своим гипотезам.
Из самых ранних воспоминаний детства у меня осталось в памяти лицо маминой сестры — тети Муси. Они с мужем жили в одной из комнат нашего дома. Муж тети Муси был полковником царской армии. У него было много наград за участие в боях с немцами. Этот фанатичный белогвардеец называл меня не иначе как «большевистский щенок».
Зато папины казаки-инвалиды, когда я приходил к ним и расхаживал по различным цехам, становились передо мною «во фрунт» и громко приветствовали неизменными словами: «Ваше императорское величество, наследник-цесаревич». Дело в том, что донские казаки любили царя и наследника-цесаревича. А мама одевала меня именно так, как одевался наследник-цесаревич: у меня была матроска, и, видимо, я в ней походил на любимца донских казаков.
Так я и рос — «большевистский щенок» и «наследник-цесаревич» в одном лице.
Мне кажется, что в моей судьбе очень большую роль сыграли русские народные сказки. Каждый вечер, укладывая меня спать, отец доставал большую потрепанную книгу, читал сказки вслух, пока я не засыпал. Возможно, именно этими сказками и выразительным чтением он развил у меня творческую фантазию, которая всю жизнь не давала покоя ни мне, ни окружающим меня людям.
В пять-шесть лет я самым серьезным образом собирал почтовые марки. Альбомы с замечательными, очень редкими марками я находил на чердаках сараев, которые были в каждом казачьем дворе. Чего там только не было — старинное оружие, сабли, турецкие ятаганы, ордена, медали. Но меня больше всего интересовали альбомы с марками. В этих альбомах я находил столько интересного, что со мной обменивался марками даже знаменитый профессор Белявский, заведующий кафедрой электротехники Донского политехнического института. Он часто мне говорил:
— У тебя иногда бывают такие редкие марки, что я очень неловко себя чувствую, давая тебе в обмен даже все то, что тебе очень нравится.
Позже, поняв, что у меня есть склонность к технике, профессор постарался увлечь меня электротехникой. Он приносил мне различные детали, выключатели, провода, лампочки и так далее. Однажды он где-то разыскал электромоторчик с редуктором и колесо от детского трамвайчика и научил меня, как самому сделать трамвай. Профессор старался мне разъяснить, что такое электричество, как работает электромотор и тому подобное, и очень радовался малейшим моим успехам.
Так с легкой руки Белявского я занялся электричеством. В шесть лет, увидев, как долго папа по утрам разводил примус, чтобы подогреть воду для бритья, я решил ему помочь. Взял два угля для вольтовой дуги, которые применялись в осветительных аппаратах (фонарях) кинотеатров, закрепил их в деревянной ручке от старого водяного термометра так, чтобы одни их концы сходились на 1—2 сантиметра, а другие концы расходились, к углям присоединил провода — и получился электрический кипятильник. Подключенный к розетке электрической сети дома (220 вольт), он нагревал воду за несколько минут. Папа был очень доволен. Его приятель, профессор математики Александр Александрович Марков, восхищался моей конструкцией и говорил папе:
— Вадик наверняка сотворит еще что-нибудь интересное, он, может быть, станет изобретателем.
Все время я что-нибудь выпиливал, сверлил, придумывал. По журналу «Затейник» я освоил изготовление различных масок. Я даже организовал кукольный театр, для которого сам изготовил почти 30 кукольных головок и костюмов. В заброшенном сарае мы расчистили часть помещения, установили сцену, занавеси, и я ставил кукольные спектакли по сценариям журналов «Затейник», «Пионер», «Еж» и другие. Ребятишки-зрители собирались со всех соседних дворов и с удовольствием смотрели спектакли. Тут же я разводил белых мышей и крыс. Эти мышки тоже проделывали фокусы: куда-то лазали, что-то крутили, качались.
В 1920-е годы и в начале 1930-х годов для детей выпускалось много замечательных журналов: «Затейник», «Всемирный следопыт», «Знание — сила», «Вокруг света». В то время в стране очень многое делалось для детей: создавались многочисленные станции юных техников, дворцы пионеров. Отмечу, что это приносило свои плоды — почти все советские конструкторы в детстве начинали свою творческую деятельность в кружках технического творчества.
В ту пору дома я соорудил сначала проекционный аппарат для демонстрации стеклянных диапозитивов, потом создал целый театр теней: зрители надевали очки с зелеными и красными стеклами, а за экраном я располагал различные фигуры, вырезанные из картона, и освещал их двумя фонарями — красным и зеленым, получая стереоэффект. Публика очень увлекалась моими представлениями.
А еще мне хотелось сделать киноаппарат. В Доме ученых, куда папа меня брал с собой, я не вылезал из кинобудки: помогал киномеханику перематывать кинопленку и изучал киноаппарат. Мой первый киноаппарат был деревянным. Выпиленные лобзиком из фанеры «мальтийский крест» и «эксцентрики» протягивали пленку рывками, аппарат заедало. На городской толкучке Новочеркасска я купил обломки дореволюционного детского аппарата и восстановил его, и мне кое-как удавалось демонстрировать кинофильмы. Но я не остановился на достигнутом и в конце концов собрал из деталей самый настоящий киноаппарат «Паре» — такой же, как в нашем кинотеатре.
Во дворе с балкона моего дома на стену-экран соседнего дома я демонстрировал фильмы. Народ собирался со всего квартала. Публике хотелось комедийных кинофильмов. Одна или две кинокомедии, например «Полицейские и воры», у меня были. А на рынках продавались только киножурналы к кинофильмам. Что делать? И я, одиннадцатилетний подросток, придумал, как из серьезных фильмов делать комедии. Я купил на рынке киножурнал о вручении послом Афганистана Гулямом-Наиб-Ханом верительных грамот Михаилу Ивановичу Калинину в Кремле и крутил его на киноаппарате в обратную сторону: Гулям-Наби-Хан, вместо того чтобы вручать верительные грамоты, вырывал их из рук Михаила Ивановича Калинина и сломя голову бежал по Кремлю, катился по лестницам, влетал в автомашину и выметался из Кремля. Публика визжала и плакала, эффект был достигнут. Взрослые прощали нам эти шалости, так как в политике мы еще не разбирались и ОГПУ пока смотрело на это сквозь пальцы.
Затем я увлекся другим делом. Папин друг, Церковников, очень добродушный преподаватель физики, выписывал журнал «Радиолюбитель», в котором публиковались различные радиосхемы. Я легко сделал несколько простых детекторных приемников, но Церковников давал мне все более сложные схемы и, в конце концов, так увлек меня занятиями, что я не мог спокойно ложиться спать. Мне все время мерещились эти замечательные ламповые схемы, и я решил сделать двухламповый приемник по схеме «Лофтин-Уайт». Это было так сложно для 10-летнего мальчишки! Монтажная схема в журнале была, и даже некоторые детали продавались в магазине в Новочеркасске. Но вот нужного переменного резистора там не было, и я поехал за ним в Ростов, за 40 километров от Новочеркасска. На подножках товарных вагонов я проездил целый день со своим другом Женькой Головченко.
Резистор мы все-таки купили, но «Лофтин-Уайт» мне сделать не удалось. В это время в Новочеркасске открылась Станция юных техников. Ее директором был Соловьев, а руководителем радиокружка — Добржинский — студент Новочеркасского донского политехнического института (ДПИ), очень приятный, симпатичный молодой человек. Он мне помог собрать схему радиопередвижки в чемоданчике: одноламповая схема — микродвухсетка, рамочная антенна. Столяр станции помог мне сделать деревянный чемоданчик для радиопередвижки. Я сделал радиосхему, и приемник заработал. Какое это было чудо! Приемник принимал очень много станций. Ночами я не спал и под одеялом слушал радио, а лампочка микродвухсетка светилась в темноте, освещая ручки переключателей и настройки.
А потом моя радиопередвижка демонстрировалась на радиовыставке в Ростове. Детей там не было, лишь я топтался на выставке среди взрослых, с гордостью наблюдая, с каким удивлением взрослые рассматривали мою конструкцию. На выставке я получил ценные подарки: грамоту «Ударник 2-го года 2-й пятилетки» и многоламповый приемник, который запросто принимал запрещенные в то время радиостанции: «Радио Рома», «Радио Ватикан» и другие.
Огромного труда после радиопередвижки потребовало изготовление радиоуправляемого броневика. Броневик был большой — полтора метра в длину. Мне помогали не только во Дворце пионеров, в этой работе приняли участие научные работники города, которые позже почти все были расстреляны. Профессор Белявский, например, подарил мне щелочные аккумуляторы. Мало этого, Белявский разрешил мне работать в мастерской электротехнической лаборатории.
В этой лаборатории был чудесный мастер Николай Иванович Мороз. Он научил меня работать на токарном станке, помог сделать оси и колеса броневика. Мастер никогда ничего не делал за меня: он меня учил, чтобы я мог все сделать сам — от начала до конца. К сожалению, когда я закончил работу и пришел к Морозу, чтобы рассказать ему, как все замечательно получилось, оказалось, что он скоропостижно умер от чахотки.
Помню, мой броневик демонстрировался в ростовском Дворце пионеров — бывшем атаманском дворце, отданном детям. Входишь во дворец, а перед тобой мраморная лестница, покрытая красивыми коврами, вокруг цветы и какие-то экзотические растения. Во всех мастерских было прекрасное оборудование. Тогда все заводы и предприятия всячески помогали оборудовать лаборатории для детей, поставляя станки (хоть и старенькие, но в рабочем состоянии и свежевыкрашенные) и разнообразные инструменты. Очень примечательно, что в 1930-е годы руководителями кружков, станций юных техников и дворцов пионеров были замечательные люди, бессребреники и фанатики своего дела. Они мало зарабатывали, но они любили детей, любили свою профессию.
Мне, мальчишке, все помогали. Вечерами я часто ходил домой к знаменитому профессору горного института Николаю Ивановичу Родионову. У него был небольшой, очень уютный дом с садом. Известный геолог, сделавший много крупных геологических открытий, был богатым человеком. В его комнате стояла целая стена приемников: ЭУС-1, ЭУС-2 и другие — словом, передо мной открывалась вся история радиотехники.
Он любил беседовать со мной, а уходил я всегда с полными карманами радиодеталей. Теперь я думаю, что он специально покупал их для меня: сначала очень деликатно выяснял, что мне нужно, а потом, как бы мимоходом, говорил:
— У меня вот есть кое-какие радиодетали, возьми, может быть, они тебе пригодятся.
Кроме радиодеталей Родионов дарил мне различные радиожурналы и книжки, таким образом ненавязчиво направляя мою творческую деятельность.
Мой радиоуправляемый броневик был даже описан в журнале «Знание — сила». Броневик управлялся по радио, поворачивал направо и налево, стрелял из пушки, у него тарахтели пулеметы, зажигались фары и прожектор, он пускал дымовую завесу. Вместе со своим другом Женей Головченко я таскал этот броневик по различным выставкам — нас все время куда-нибудь приглашали.
Женя жил в соседнем доме, техникой он не особенно интересовался, но приходил ко мне, и целые дни мы проводили вместе. Забегая вперед, скажу, что он — единственный из очень многих моих приятелей, кто остался в живых после войны. А еще у него оказался прекрасный голос: впоследствии он пел в Ростовском театре оперетты, в театре им. В. И. Немировича-Данченко в Москве, и даже в Большом театре.
Мы с Женей ездили по выставкам, и однажды, в 1934 году, нас пригласили в Ростовский театр на комсомольскую конференцию, продемонстрировать в холле театра броневик в действии. Надо сказать, что на этой конференции царила атмосфера неописуемого энтузиазма. Комсомольцы очень дружно пели: «Живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей…» Я запомнил эту и еще другие песни. Они звучали прекрасно.
Там я познакомился с секретарем Ростовского обкома комсомола Костей Ерофицким. Он был очень интересным человеком, замечательным оратором, у нас в области его любили. Ко мне подошел и спросил:
— А что еще ты хотел бы сделать? Есть для тебя что-нибудь интересней этого чудесного броневика?
У нас шел тогда фантастический фильм «Гибель сенсации, или Робот инженера Риппля». Невероятно талантливый фильм, он произвел на меня такое впечатление, что я решил сделать робота. Я Косте об этом и рассказал. В то время роботов не было не только у нас, но и во всем мире. В это время к нам подошла Клавдия Вилор — директор нашей областной Станции юных техников — и пригрозила выгнать меня со станции, если я не откажусь от этой идеи:
— Роботы нужны буржуям, чтобы выгонять рабочих с заводов. А нам они не нужны!
Но Костя вступился за меня и поинтересовался, что мне нужно для работы. Я, стесняясь, ответил:
— Десять метров белой жести и шариковые подшипники, двенадцать штук…
Жесть ведь и теперь нигде не достанешь, а в ту пору об этом и мечтать было нельзя. Шариковые подшипники (шведские, красивые!) я видел магазине сельхозтехники, но они для меня были совершенно недоступны.
Буквально через неделю в Новочеркасск на «эмке» приехал Костя Ерофицкий и привез большой фанерный ящик: в нем было 20 метров белой жести, гораздо больше, чем мне было нужно, и шведские шариковые подшипники. Это был чудесный подарок.
Он потом еще раз приезжал к нам в Новочеркасск, привез мне краски и какие-то детали.
В начале 1936 года робот был готов. Помогал мне весь класс: все, кто имел какие-то способности, принимали участие в работе. Например, эмблему на груди робота в виде красивого рыцарского щита придумал Жора Мельников, он нарисовал ее под впечатлением произведений Александра Дюма.
Одним словом, робот получился. В газете «Известия» появилась статья о том, что из Азово-Черноморья на Всемирную парижскую выставку отправляется робот, сделанный пионером Вадимом Мацкевичем. Тут же приехал Костя Ерофицкий и помог мне привезти робота в Ростов на областную станцию. При поддержке руководителей станции я кое-что еще доделал. Костя Ерофицкий тут же организовал съемку киножурнала о роботе. Заметки и фотографии появились во многих газетах и журналах — «Огонек», «Радио», «Знание — сила». ТАСС распространил фотографию моего робота, снятого перед отправкой в Париж.
Благодаря роботу я в ту пору познакомился с начальником НКВД города Новочеркасска Борисом Ивановичем Томасовым, сыгравшим в дальнейшем значительную роль в судьбе всей моей семьи. Знакомство это состоялось при довольно курьезных обстоятельствах. В 1937 году, когда в прессе появился сенсационный материал о том, что в Новочеркасске пионер сконструировал робота, в город пришло письмо с таким адресом: «г. Новочеркасск, пионеру Мацкевичу, сделавшему робота». В нем какой-то товарищ из Киева написал: «Ты, совсем еще мальчик, сделал первого робота в Советском Союзе. Изобретение нужно грамотно оформить. Если ты пришлешь чертежи, я оформлю на тебя авторское свидетельство. Ты получишь вознаграждение, 20 процентов от которого передашь мне».
Письмо передали директору Дворца пионеров. Придя туда вечером, я услышал шум в кабинете директора. Меня схватил за руку журналист газеты «Знамя Коммуны» и с криком: «Чертежи нашего робота хотят похитить враги народа!» — потащил в НКВД. Естественно, мой приятель Женька Головченко увязался с нами.
Начальник НКВД Томасов прочитал письмо и решил никаких следствий и расследований не проводить. Он подробно расспросил меня про робота и вдруг спросил:
— А что ты получил за этого робота?
Не дав мне и рта открыть, Женька с обидой выпалил:
— Да обещали из Москвы велосипед, а прислали только деньги на него — двести пятьдесят рублей! Попробуй купи его тут!
В ту пору велосипед было купить труднее, чем в самые тяжелые годы автомашину в Москве. Томасов засмеялся, но обещал помочь. И в течение полутора месяцев я каждую неделю приходил к Борису Ивановичу в огромный кабинет. Он разговаривал со мной, а затем звонил в магазин «Динамо» («Динамо» был спортивным клубом НКВД):
— Не поступили ли велосипеды?
Так прошел месяц, мы почти дружили, и Томасов даже познакомил меня со своей дочкой. И вот наконец из магазина сообщили, что привезли велосипеды. Борис Иванович на бланке начальника НКВД написал в магазин, чтобы мне за наличные выдали один.
Так мы с Женькой получили велосипед «Москва» — тяжелый, массивный, черный с золотыми полосками.
Глава 2.
Испытания и потери
Наступил 1938 год. Однажды вечером я что-то мастерил в своей комнате, а к отцу пришел его друг Велихов, профессор политэкономии ДПИ. Похожий на Тимирязева, с такой бородкой, он всегда ходил с палочкой, раскачиваясь, как маятник. На его замечательные лекции по политэкономии собирались студенты всех курсов.
Они с отцом сели играть в шахматы. Я услышал, как Велихов сказал отцу:
— Профессора Власова арестовали, профессор Тверцина арестован, профессора Белявского арестовали. Всех умных людей арестовали, а нас с вами они почему-то не трогают.
Отец тихо отозвался:
— А я, Николай Александрович, на всякий случай сложил кое-что в чемоданчик. Вон он стоит под вешалкой.
Следующую реплику Велихова я запомнил на всю жизнь:
— Виктор Львович, пожалуйста, скажите мне, что в этом чемоданчике? Я совершенно не представляю, что нужно брать с собой в тюрьму!
Я похолодел: они оба собрались в тюрьму!
На следующий день я сломя голову бросился в НКВД к Томасову, но меня к нему не пропустили. В течение нескольких дней мне не удавалось его увидеть. Наконец, в день выборов меня назначили дежурным с голубой повязкой бригадмильца около НКВД (я так попросил!). И когда Борис Иванович туда подошел, я подбежал к нему:
— Борис Иванович, вы моего папу не арестуете?
Он обнял меня, подвел к дому и, чтобы никто не слышал, сказал:
— Вадик, дорогой, как я могу тебе сказать что-либо про твоего папу, когда я сам не знаю, будет ли у моей дочери завтра отец!
Прошло некоторое время — месяц-два. Все, казалось, успокоилось, и вдруг я узнал, что Костя Ерофицкий, который мне так помогал, объявлен врагом народа и расстрелян. Я не мог с этим смириться: такого патриота, фанатически верного советской власти, и расстреляли. И я решил отомстить за Костю Ерофицкого. Я восстановил свой броневик, который был уже давно заброшен, зарядил его шестью мощными ракетами и на бортах написал золотыми буквами: «Костя Ерофицкий».
И с Женькой Головченко мы привезли броневик в Ростов. Добравшись до штаба Северо-Кавказского военного округа, который располагался напротив здания Ростовского НКВД, мы настроили систему радиоуправления. Сначала броневик безобидно дрейфовал перед зданием СКВО. Одна женщина стала уговаривать нас:
— Что вы делаете, ребята? Ведь Костю Ерофицкого объявили врагом народа, а вы написали его имя золотом, да еще около самого НКВД разъезжаете. Вам несдобровать!
Но послушный радиокоманде броневик уже перешел через дорогу, подъехал к НКВД и открыл по зданию огонь из пушки и шести ракет. Фейерверк был колоссальный! Правда, ни одного окна мы не выбили. Выскочили солдаты, прикладами и сапогами разбили броневик. Женьке удалось убежать, а меня схватили и отконвоировали в НКВД. Мной занимался следователь Фридман, который бил меня нещадно. С тех пор я не слышу на левое ухо. Следователь допытывался:
— Кто тебя этому научил, мерзавец! Я тебя пристрелю здесь же. Как ты до этого додумался?
После допроса меня бросили в камеру — отсыревший темный колодец с крысами. На мое счастье, в этом колодце находился бывший уполномоченный ЦК партии по заготовкам в Ростовской области Петр Николаевич Шутяев. Сам изъеденный крысами, он держал меня на руках.
Я не называл свою фамилию, но меня опознали: через броневик вышли на Станцию юных техников и к Фридману вызвали Клавдию Вилор. Когда меня притащили в кабинет к следователю, она заплакала.
А в это время за стенами НКВД происходило следующее. Женька пришел к нам домой и рассказал отцу, что произошло в Ростове. Отца вызвал начальник НКВД Борис Иванович Томасов:
— Я сам займусь этим делом и постараюсь сделать так, чтобы все это закончилось благополучно. Ваша задача сейчас — просто молчать: замкнитесь и ни с кем не разговаривайте.
Дело кончилось тем, что Фридман передал меня Томасову, который отвез меня в Новочеркасск в своей «эмке». По дороге он не произнес ни слова. Лишь остановив машину за несколько кварталов от моего дома, он сказал:
— У глупости, которую ты совершил, нет названия. Обдумай то, что натворил. Я надеюсь, ты сам все поймешь.
В 1939 году был арестован профессор Велихов. К концу года эта участь постигла уже практически всю профессуру Ростова и Новочеркасска.
Однажды утром мы с сестричкой застали маму в слезах. На полу валялись книги, сброшенные с полок, все ящики письменного стола были открыты. Мама сказала, что папу арестовали.
На следующий день Томасов вызвал маму и сказал ей, что вынужден был арестовать папу. Видимо, пришли какие-то ежовские списки, которые были составлены без ведома и без участия Бориса Ивановича. Он сказал, что должен провести расследование, оно займет какое-то время. Томасов пообещал, что нас не будут притеснять, квартиру нам оставят. Маме нужно поступить в техникум, поскольку у нее есть техническое образование. Она может приступить к работе, договоренность об этом уже имеется. Было видно, что Томасов на стороне папы.
Пока отец был арестован, я считался сыном врага народа. От нашей семьи очень многие отвернулись. А в классе на стену около моего стола кто-то приклеил огромный плакат художника Ефимова, на котором был изображен палач Ежов, сжимающий в окровавленных рукавицах тело интеллигента — врага народа.
Из окон нашей школы был виден двор здания НКВД, где за высоким кирпичным забором, покрытым колючей проволокой, ходили по кругу заключенные. Чтобы мы не видели этого, окна второго этажа школы забелили, и тут же практически на всех стеклах появились написанные пальцами детей слова: «Долой ВКП(б)!» Целая армия следователей допытывалась, кто это сделал, но никого уличить так и не удалось. Я в этой операции не участвовал, но меня, как и всех, допрашивали и искали следы мела на кончиках пальцев.
Через три месяца, когда отца освободили, Томасов пригласил меня к себе. Он сказал, что все расследовал: на отца наклеветали, но он — честный, хороший человек.
Я принялся что-то бормотать о Косте Ерофицком. Но Томасов резко меня прервал:
— Я хочу, чтобы у тебя не оставалось зла на нашу Родину. Просто сейчас страшное время. Знай, что я — твой друг, я постарался сделать все, что мог для тебя и для твоей семьи. И крепко запомни, что я тебе сейчас скажу. Ты будешь поступать в институт, на работу, может быть, придется поехать в какие-нибудь командировки. Везде и всюду тебе придется заполнять анкеты, в каждой из которых есть пункт: «Не был ли репрессирован кто-нибудь из ваших родственников?» Твой отец был под следствием, он не был репрессирован. Поэтому в этом пункте смело пиши: НЕТ, НЕТ, НЕТ. И не ломай голову этим пунктом. У тебя все будет хорошо. Я желаю тебе всего самого доброго.
Глава 3.
Московский энергетический институт и начало Великой Отечественной войны
Я закончил школу, и, хотя далеко не по всем предметам у меня были блестящие знания, облоно особо рассматривал мою ситуацию. И поскольку мой робот демонстрировался на Всемирной выставке и у меня была масса грамот и подарков от Наркомата просвещения СССР, мне выдали аттестат с отличием и золотой медалью. Поэтому в Московский энергетический институт меня приняли без экзаменов.
В институте мне в первый раз пришлось заполнять анкету. Когда я дошел до пункта «Не был ли репрессирован кто-нибудь из ваших родственников?», меня словно обожгло. Я помнил, что мне сказал Борис Иванович, и написал, что никто репрессирован не был.
Я посещал занятия и лекции в МЭИ, но не меньше времени проводил во МХАТе, филиале МХАТа, в Малом театре, Театре оперетты и так далее. Я видел потрясающую игру Москвина, Тарханова, Хмелева, Ливанова, Яншина, Тарасовой, Андровской, Пашенной. Это были феноменальные артисты, каких сейчас уже нет и не может быть. Общий уровень интеллигентности российского общества после 1938 года понизился катастрофически, причиной тому стали массовые политические репрессии, которым подверглась в первую очередь российская интеллигенция.
В июне 41-го началась война. Выступление Молотова о том, что на нашу Родину вероломно напала гитлеровская Германия, прозвучало в самый разгар экзаменов. Нас сразу же посадили в эшелоны и отвезли под Вязьму рыть укрепления: эскарпы, контрэскарпы, всевозможные противотанковые препятствия.
Однажды ночью нас стали перебрасывать в другую деревню. К тому времени мы страшно изголодались: кормили нас все хуже и хуже. Начальником нашей колонны от партийной организации нашего института и начальником политотдела МЭИ был Багратуни. На наше недовольство по поводу обеспечения продовольствием он отреагировал своеобразно: просто назначил меня начальником снабжения и пообещал выгнать из комсомола, если я не сумею накормить колонну.
И вот на машине мы поехали за продуктами. Объехали несколько складов, заваленных продуктами, но никто нам ничего не дал: «специальные фонды». Кто его знает, война идет, может быть, это для армии. Так мы и уехали оттуда ни с чем. И вдруг на мосту через Днепр нам посоветовали добрые люди:
— Поезжайте в Издешково, на станции стоят эшелоны с продуктами из Орши.
Раздобыть продуктов нам удалось, на вокзале действительно были хлеб и сахар. На обратной дороге я обратил внимание на то, что на обочинах стоят какие-то сооружения, похожие на танки, сделанные из земли или навоза, а между дорогой и лесом располагаются сотни темных фанерных квадратов, напоминающих пушки.
Мы были уже почти на середине пути, когда в небе появились немецкие «юнкерсы», штук двадцать, и стали бомбить дорогу, по которой мы ехали. Бомбы падали совсем рядом. Я крикнул шоферу:
— Останавливай машину, давай спрячемся в канаву, ведь погибнем!
А он вцепился двумя руками в руль и кричит:
— Двенадцать негритят пошли купаться в море, двенадцать негритят резвились на просторе. Один из них утоп…
Потом одиннадцать негритят резвились на просторе, потом их осталось пять. А мы все ехали и ехали, оглохнув от взрывов. И вдруг «юнкерсы» развернулись и ушли. Мы уцелели, только в мешках с сахаром и с хлебом застряло с десяток осколков.
Из леса к нам подъехал мотоциклист:
— Поставьте машину, вас приказано доставить в лес.
Машину мы, конечно, не оставили (не дай Бог ее угонят с продуктами!), но к лесу подъехали. А там сотни танков стоят! Нас подвели к штабу. Из штаба вышел командир танковой бригады:
— Кто шофер?
— Я.
— Ты нам очень помог, парень! Видишь, какая получилась штука, немцы разбомбили навозные кучи и дорогу. Вы создали эффект движения, ребята. Я тебя награждаю за отвагу.
И прикрепил медаль к рубашке шофера. Меня тоже поздравили, хотя было ясно, что я не причастен к этому подвигу.
К себе мы вернулись с целой машиной продуктов. В первый раз за долгое время мы наелись почти досыта. Но ночью Багратуни поднял: мы находились между двумя мостами — автомобильным и железнодорожным, угроза десантов нарастала. Немцы уже сбросили десант под Ельней, буквально в 50 километрах от нас. Багратуни повел нас лесами к Вязьме. Мы несли с собой мешки с сахаром, битком набитые продуктами наволочки от подушек и сумки.
Все, кто остался около мостов, на следующий день попали в окружение, а нас Багратуни вывел к Вязьме. От города остались только трубы, все строения были уничтожены. Каким-то образом Багратуни довез нас до Малоярославца. Нашу роту из 40 человек направили на участок обороны, где были вырыты окопы, рвы, и даже стояли железобетонные колпаки для пулеметных или орудийных точек. Нам дали одну винтовку на всех и по обойме патронов на каждого. Руководил нами какой-то сержант, выписанный после ранения из госпиталя:
— У нас винтовка одна, но патронов по сорок штук у каждого. Будем действовать таким образом: если подходят немцы и начинают обстрел, обороняется и отстреливается Рукосуев с правого фланга с винтовкой. Убивают Рукосуева, он передает винтовку Басистову и так далее и тому подобное. Но, возможно, будет легче. Нам винтовок, может, дадут еще, патронов по сорок штук у всех есть. Так и будем держать оборону.
На следующий день в связи с назначением Жукова командующим обороной Москвы к нам прибыл инспектирующий капитан. Боевой офицер, весь в ремнях и при оружии. Мы построились шеренгой, сержант отрапортовал:
— Держим здесь оборону. У нас по сорок патронов на каждого и одна винтовка на левом фланге.
Капитан пошел вдоль строя, поинтересовался, почему я в лаптях. Я ответил, что ботинок или сапог 46 размера не было, вот и пришлось так выходить из положения. В лаптях оказалось еще трое. Проверяющий прошел на левый фланг, где винтовка. И увидел Яшку Ширмана, маленького, в одежде не по росту, в очках с толстенными стеклами, держащего винтовку обеими руками перед собой. Капитан поинтересовался у него, как заряжать винтовку. Яшка немного замешкался, а потом показал на выходное отверстие ствола:
— Наверное, через это отверстие…
Мы сначала подумали, что это он так пошутил, но, как оказалось, Яшка на самом деле совершенно не представлял, как заряжать винтовку.
Капитан буквально взорвался:
— Это не оборона, это дыра в обороне! Немедленно марш в Москву! Там сейчас идут наборы в военные академии: военно-воздушную, бронетанковую, связи. На фронте нужны специалисты, инженеры. У вас наполовину высшее образование. Вон отсюда к чертовой матери!
Так мы поехали в Москву.
Сначала меня отправили в Крюково — в разведшколу. Туда отбирали тех, кто знал немецкий язык и хотя бы немного был похож на немца. В разведшколе курсанты ходили только в немецкой форме, разговоры разрешались только на немецком языке.

Читать книгу дальше: Мацкевич Вадим Викторович - Солдат империи, или История о том, почему США не напали на СССР