ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Томпсон Джим

На хвосте Техас


 

Здесь выложена электронная книга На хвосте Техас автора, которого зовут Томпсон Джим. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Томпсон Джим - На хвосте Техас.

Размер файла: 189.25 KB

Скачать бесплатно книгу: Томпсон Джим - На хвосте Техас



OCR Денис
«Джим Томпсон. Дикий город»: Центрполиграф; Москва; 2000
ISBN 5-227-00761-6
Оригинал: Jim Thompson, “Texas by the Tail”
Перевод: А. Акатьев
Джим Томпсон
На хвосте — Техас
Глава 1
Сладковато-приторный дымок от сигарет вперемешку с парами очень хорошего виски обволакивал четырех мужчин, из глоток которых периодически вырывались приглушенные ругательства. Это была последняя ночь всемирно известного родео, проводимого в Форт-Уэрте во время ярмарки и выставки скота, а номер, где находились мужчины, считался одним из лучших в отеле — сущая обдираловка, по мнению постояльцев, поскольку стоил тридцать долларов в сутки.
Пока один из них ставил на кон, Митч Корлей вытащил бумажник и принялся пристально рассматривать его содержимое через очки в старомодной стальной оправе. Здесь в Форт-Уэрте он работал под простака, выдавая себя за богача из захудалого городишка — этакая большая лягушка из маленькой лужи: шляпа в стиле ранчеро, плохо сидящий костюм, чесучовая рубашка с тугим галстуком на резинке дополняли его облик провинциала, наделенного аляповатыми и робкими манерами. Осторожно поглядывая поверх бумажника на трех остальных игроков, он казался лет на пятнадцать старше своих тридцати пяти.
— Не круто ли это вам покажется, ребята, если я поставлю целых две сотни? — поинтересовался Митч.
— Пару сотен? — едва ли не простонал краснорожий гуртовщик. — Иисусе, да ставь хоть пару тысяч, если хочешь!
— Что за чертовщина? — нахмурился покупатель скота. — Я-то думал, ты азартный мужик, папаша. Бог свидетель, ты же что-то вякал о крупной игре!
Митч помешкал, давая разжечься их негодованию, затем медленно отсчитал и положил на кровать пять двадцаток.
— Решил ограничиться сотней, — объявил он. — Нутром чую, нынешней ночью мне не очень-то повезет.
В ответ раздались стоны и проклятия. Дилер по сдаче недвижимости в аренду, еле сдерживаясь, предположил, что для Митча самым лучшим было бы выйти из игры.
— Я вот решил, что наша игра, Корлей, тебе малость не по зубам — темп слишком быстрый. Может, тебе лучше вернуться в свою «пирожковую» — или как называется твоя забегаловка в дыре, откуда ты вылез? — и играть там по маленькой с вашим мэром.
— Ты вот надо мной смеешься, — обиженно пробормотал Митч, — а я уже потерял три сотни и теперь намерен вернуть их обратно.
— Тогда ставь, Христа ради! Играй или отдай кости.
Митч ответил, что передумал и теперь намерен довести ставку до двух сотен. Он снова открыл бумажник и пока отсчитывал вторую сотню, мельком глянул на ручные часы. У него еще было восемь минут — целых восемь минут до момента, когда можно будет унести добычу, так что стоило немного потянуть резину.
Неуклюже подбирая кости, Митч уронил одну из них на пол. Пока поднимал, ушла минута, оставалось еще семь, которые тоже надо было как-то убить. И тогда снова, уже в третий раз, он вытащил бумажник.
— О, великий Боже! — взвыл гуртовщик, хлопнув себя по лбу. — Что на этот раз?
— Ничего, просто собираюсь поставить еще сотню. Ты ведь держишь меня за труса, вот я и хочу доказать, что это не так.
— Ну так ставь ее! Ставь хоть пять сотен, если хочешь!
— Сдается мне, ты думаешь, будто у меня кишка тонка на пятьсот баксов? — Митч бросил на него лукавый взгляд. — Или, может, вообразил, что у меня нет пяти сотен?
— Папаша! — взмолился покупатель скота. — Да ради Бога, ставь сколько хочешь!
— Ладно! — Митч выложил на кровать еще банкноты. — Ставлю целых пять.
Подобрав кости, он незаметным движением пальцев установил их в нужном положении. Затем вроде бы побренчал ими. На самом деле так лишь казалось со стороны, потому что кости остались в той же позиции и лишь стукались друг о друга. Наконец выбросил их с нарочитой неловкостью.
Красные кубики закружились на туго натянутом одеяле. Выпали шестерка и единичка.
— Мужик семернул, — протяжно выдохнул дилер. — Хочешь поставить на все, Корлей?
— Ты имеешь в виду на тысячу? Целую тысячу долларов?!
— Проклятье! — Гуртовщик запустил свою шляпу через всю комнату. — Да поставь хоть сколько-нибудь или передай кости!
Митч согласился на тысячу. На сей раз выпали пятерка с шестеркой. Под градом насмешек и проклятий его стали вынуждать поставить две тысячи.
— Почему бы и нет? Ведь ты же ставишь наши деньги!
— Ладно, клянусь Богом, я так и сделаю!
Он снова метнул кости. На одеяле глазам собравшихся предстали четверка и тройка. Пока остальные стонали, Митч потянулся за выигрышем.
— На этот раз я решил поставить только сотню, — сообщил он, — а то и вовсе пятьдесят баксов. Конечно, если вы, ребята, не возражаете?
Игроков это явно не устроило, что они незамедлительно дали знать. Возражают, да еще как! Дьявольщина, он что же собирается крохоборничать и играть по маленькой, хапнув у них кучу денег?
— Но четыре тысячи долларов! — запротестовал Митч. — Целых четыре тысячи!
— Тебя покроют, — холодно возразил покупатель скота. — Ставь!
— Ну ладно, — нервно ответил Митч. — Будь по-вашему! — И прежде чем подобрать кости, потер руку о штанину, вытирая с нее пот.
Его нервозность вовсе не была такой уж показной. Однажды даже у лучшего хирурга скальпель может дрогнуть в руке. Однажды даже у самого искусного метателя нож может попасть не туда, куда надо. А сапер и вовсе ошибается лишь раз в жизни. Вот такое же может произойти и с костями у шулера. Полностью гарантировать от неудачи не может ни мастерство, ни практика. Закон средних чисел распространяется на всех без исключения.
Прошло две минуты. На кровати лежало восемь тысяч долларов — по мнению Митча, почти все, что было у его партнеров при себе. Определенно наступило время закругляться и забрать эти деньги с одного круга. Но выиграть предстояло так, чтобы не вызвать у них ни малейших подозрений. На этот раз никаких «семь» или «одиннадцать». Все должно быть без сучка без задоринки. Честный игрок может позволить себе выбросить верные кости семь или восемь раз подряд, шулер — никогда. Он должен это делать исподволь.
Митч опять побренчал костями. Выкинул их с видимым страхом, затем застыл как бы от огорчения. Остальные покатились со смеху.
— Наверх выскочил «дьявол»! Ты схлопотал «большую четверку», папаша.
— Уже и не знаю, на кого пенять, на Бога или на черта, — запричитал Митч. — На черта, это правильнее!
— Не желаешь ли подкинуть еще деньжат, Корлей? Даю тебе шесть к пяти.
— Будь я проклят, если тебе этого не хочется, — буркнул Митч, и они вновь засмеялись.
«Джо», конечно, наименьшее число в костях. За ним идут: «пятерка Фебы» (капризная девица — не знаешь, как выпадет), «легкая шестерка» (три комбинации), «крапе» (тройка), «восьмерка Декарта» (тройка), «хинин» (горькая двойка), «большой Дик» (двойка), «благословенные одиннадцать» и «товарняк». Теоретически ставки против пятерки и девятки приблизительно три к двум, а к шестерке и восьмерке — шесть к пяти, против десятки и четверки — две к одному, но любой игрок в кости может поклясться, что выкинуть десятку легче всего.
«Маленькая четверка» было единственное, что могло его выручить. Как бы признавая этот факт, он продемонстрировал партнерам безнадежную мину на лице и поспешно потупил взгляд.
— Катай кости, папаша! Покажи нам класс!
— Не торопите меня, — жалобно взмолился Митч. — Я же должен их потрясти.
Он метнул кости. Выпала «большая десятка». Метнул снова — девятка. Затем за три броска вышли восемь, пять и шесть. «Куда, во имя дьявола, запропастилась Рыжая? Какого черта дожидается? С таким накалом страстей с этими ребятами нелегко будет управиться». Митч был уже на взводе, а в таком состоянии контролировать себя трудно.
Но наконец-то! Вот и сигнал. В коридоре раздался приглушенный знакомый кашель. Остальные ничего не слышали из-за шума, который сами же и устроили.
— Катай в седьмой раз! Выброси шестерку и единичку!
— Вперед, папаша! Какого дьявола ты ждешь?
— Да дайте же мне время, проклятье! Прекратите подгонять!
Он снова вытер руку о штанину. Подобрал кости, выправил их, побренчал, затем бросил.
Нервишки нашептывали, что результат окажется плохим. В душе раздался вопль, что он свалял дурака и в один роковой миг уничтожил плоды тщательной недельной подготовки, оставив себя на бобах.
Митч безнадежно наблюдал, как кубики, вращаясь, скользили по одеялу, казалось, они никогда не остановятся. Считанные доли секунд превратились в целую вечность. Обе кости в унисон развернулись дважды. Наконец замерли, и глазам всех предстали две двойки.
Прежде чем трое остальных игроков успели опомниться от шока, в дверь яростно забарабанили. Они машинально обернулись на шум, и Митч, воспользовавшись этим, поспешно распихал деньги по карманам.
Номер был снят гуртовщиком. Поэтому именно он с проклятием ринулся к двери и распахнул ее.
— Какого еще дьявола?..
— Что-о-о?! Что? Да как ты смеешь орать на меня, ты, подонок?!
В номер, как тайфун, ворвалась Рыжая, наградив гуртовщика таким толчком, что тому пришлось попятиться, чтобы устоять на ногах. Ее сердитый взгляд обжег остальных двух мужчин, затем остановился на Митче, готовясь его испепелить. Тот виновато сник.
— У-гу! Вот ты где! — Тут она позволила себе увидеть игральные кости. — Принялся за старые штучки! Погоди, дождешься, что я все расскажу отцу! Считай, что уже дождался!
— Я сейчас, сестр... — Митч съежился, как виноватый ребенок. — Вот эти ребята здесь, они просто...
— Бездельники, вот кто они! Прохвосты, как и ты! А теперь марш отсюда живо! Марш, кому я сказала?
С рыжими волосами и белым скуластым лицом сейчас она походила на настоящую мегеру, дамочку, с которой лучше не связываться. И все же все трое проигравших жалко запротестовали. Митч обобрал их почти до нитки, и они были вправе получить возможность попробовать отыграться, вернуть свои денежки. Разве леди не видит... не видит, что они вовсе не какие-то там прохвосты?
— У меня офисы в Амарильо и Биг-Спринге, и... Ох! — Гуртовщик отшатнулся, потирая щеку.
Рыжая кинулась к двум остальным, остервенело размахивая кулачками. Ее голос вот-вот готов был сорваться на истерический визг.
— Я это сделаю! — Ее глаза сверкали безумным блеском. — Я вызову полицию!
Она откинула голову и широко раскрыла рот, готовясь закричать. Митч еле успел сграбастать ее в самую последнюю секунду.
— Я иду! Уже иду, сестренка! Только успокойся! — Он начал подталкивать ее к двери, бросая на ходу через плечо извинения: — Огорчен, ребята, но...
Только разве они сами не видят? Неужели не видят? Ну что поделаешь с такой сумасшедшей?
Митч захлопнул дверь в тот самый момент, когда в номере воцарилась изумленная тишина. Затем вместе с Рыжей бросился через холл к лифту.
Она, конечно, уже выписала их из номеров. У выхода из отеля, поджидая их с багажом, стоял портье, одетый в черную рубашку. Когда такси стремительно увозило беглецов по направлению к железнодорожному вокзалу, Рыжая придвинулась к Митчу ближе и прошептала:
— Я заполучила для нас отдельное купе, о'кей?
— Что? — насупился он в темноте. — Но мы же были зарегистрированы как брат и сестра, ты...
— Успокойся, дорогой, — перебила она его, слегка задетая, — я заказала его не через отель.
— Этой ночью ты опоздала.
— Кто, я? Не вижу, каким это образом я могла опоздать?
— Какая мне разница от того, видишь ты или не видишь?
Она тут же отодвинулась от Митча. Было ясно, что еще немного в том же духе и Рыжая не на шутку рассердится. Конечно, ему бы следовало сменить пластинку. Но Митч был на взводе. Она опоздала к захвату выигрыша — проклятие! — на целых две минуты! Он был в мыле от страха потерять выигрыш и нарваться на неприятности, и все из-за того, что Рыжая не удосужилась лишний раз взглянуть на часы. Чем же, черт побери, она занималась все это время? У нее на плечах голова взрослой женщины или сопливой девчонки?
Рыжая очень тихо посоветовала:
— Лучше бы тебе заткнуться, Митч.
— Да будь все проклято, ты опоздала! Я вовсе не хотел быть с тобой грубым, милая, но...
— Не смей называть меня милой!
Когда они уже шли за носильщиком к своему поезду, Митч вдруг увидел станционные часы и затем взглянул на свои собственные. И надо же, с удивлением обнаружил, что они спешили почти на две минуты! Выходит, прокол случился по его вине. Рыжая явилась вовремя, и знала это, теперь-то ясно. Но охмурять на крупные суммы — работа на износ. После нее человек как выжатый лимон, и пока вновь не напитается соками — ни для кого не подарок. Возможно, подумал Митч, так бывает со всеми, кто работает по-крупному, пусть даже на вполне легальных основаниях. По крайней мере, ему доподлинно было известно, что многие из таких воротил не жили полноценной личной жизнью. Если ты намереваешься скопить на тачку, работая садовником в парке, а твое хобби — почтовые марки, то почему бы тебе не чувствовать себя всегда спокойным? Но в условиях жесткого прессинга — дудки! Какой бы ни был у тебя большой запас прочности, всему есть предел. Стоит переступить за некую грань — и пойдешь в разнос.
Когда под их отдельным купе зашелестело железнодорожное полотно, Митча внезапно охватило вожделение к Рыжей. И хотя он знал, что сейчас его желание неосуществимо, начал исподволь извиняться, ссылаясь на обстоятельства, действительные и мнимые, сознавая в душе всю беспочвенность подобных объяснений.
— Как тут не вспомнить моего папашку, упокой Господь его душу. — Он натянуто усмехнулся. — Па был рекламным толкачом, да ты знаешь, мотался по всей стране, организуя специальные выпуски газет. Каждый раз открывал так называемую «бойлерную», где целыми днями люди из его команды висели на телефонах, а сам он тем временем загонял в угол самых строптивых «дитятей». В общем, к тому времени, когда наступала ночь, ему уже и слова нельзя было сказать без того, чтобы он не спустил на тебя кобеля. Ну, я помню...
Митч вздохнул и умолк, кляня про себя Рыжую за ее капризы. То, что он ей сказал, не шло ни в какое сравнение с тем, что ему самому пришлось выслушать от тех людей в номере. Однако извиняться перед ней, пытаться ее умаслить — пустая трата времени.
Она вознамерилась корчить из себя обиженную, и пока ни один дюйм ее великолепно сложенного тела не был открыт для его обозрения. Но Митч был уверен, что Рыжая жаждет его столь же страстно, как и он ее. Это было очевидно хотя бы потому, что она заказала отдельное купе. И вскоре его догадка подтвердилась: как только Рыжая начала раздеваться, стало ясно — она решила его помучить, не обращая внимания на собственные страдания.
Обычно ей была свойственна необычайная скромность. Когда Рыжая раздевалась рядом с ним, сначала она надевала ночную рубашку, а уж затем снимала нижнее белье, при этом заставляя Митча отворачиваться и не подглядывать. Но когда намеревалась держать его на голодном пайке, выставляла все свои прелести напоказ, особенно те, которыми не хотела дать ему насладиться.
Ни одна профи не смогла бы заняться стриптизом в более возбуждающей манере, чем Рыжая (на самом деле ее звали Харриет, о Боже!). Она намеренно спускала трусики до половины бедер, небрежно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, давая ему взглянуть на то, чем стоило полюбоваться. Затем расстегивала лифчик, и груди оказывались на виду. С розовыми сосками и синими прожилками вен они были такими пышными, что, казалось, их тяжесть слегка оттягивает ей плечи, которые, хотя и выглядели хрупкими, на самом деле были точеными, упругими. Потом, если Рыжая намеревалась быть особенно жестокой, она приподнимала груди и начинала критически и долго их разглядывать, пока у Митча не вываливался язык, как у собаки.
Сейчас она была настроена особенно агрессивно, поэтому ему обломился обзор ее грудей по полной программе. Затем в знак полного презрения к Митчу Рыжая сняла последнюю часть своего нижнего одеяния, встала перед ним совершенно обнаженной, слегка расставив ноги и чуть откинув голову так, чтобы масса рыжих волос рассыпалась по плечам, после чего начала их поправлять. Ее груди при этом восхитительно подрагивали в такт движениям рук. Наконец, она резко наклонила голову, и пряди, упав вперед, слегка прикрыли ее грудь. Волосы аккуратно поровну упали по обе стороны ее словно выточенной резцом скульптора головы. Тогда она посмотрела на него глазами падшего ангела и спросила низким грудным голосом:
— Разве тебе нисколечко не хочется?
Митч знал, что ему вешают лапшу на уши. В ответ он произнес всего два слова: одно — личное местоимение, другое — грязное ругательство.
— Ох? Да неужели не хочешь, вот даже настолечко? — Она отмерила на пальце. — Совсем нисколечко?
Митч застонал и ринулся к ней, не в силах больше выдерживать.
Рыжая встретила его теми же самыми двумя словами, которые только что услышала от него. Затем залезла на верхнюю полку и плотно задернула шторки.
Митчу с грехом пополам удалось уснуть на нижней полке. И, как ни странно, ему снилась вовсе не Рыжая, а отец, который не на шутку был обижен заявлением сына, что с ним трудно поладить. «Я всегда был здравомыслящим человеком, — утверждал во сне отец. — И вовсе ничуть не зацикленным».
И пожалуй, был прав, если все принять во внимание, что...
Глава 2
У мистера Корлея-старшего почти не оставалось времени на то, чтобы расслабиться. Если он не погонял в хвост и в гриву упряжку первоклассных толкачей, не слезающих с телефонов — и при этом сам не вкалывал за двоих таких, как они, — то работал, что называется, впрок, пытаясь подцепить на удочку какого-нибудь издателя, чтобы получить «добро» для очередного спецвыпуска. А эта работенка была, прямо скажем, из тех, что могла вывести из себя даже самого терпеливого святого.
Издатели, как правило, были крепкими орешками, неизлечимыми циниками, обладающими даром, если не талантом, отыскивать слабые места в самом соблазнительном предложении. Митч убедился в этом на собственной шкуре, так как вместе с матерью, взвинченной и ругающейся, обычно сопровождал отца в его первом визите к очередному издателю. Мистер Корлей хотел, чтобы они были с ним, дабы издатель видел, с кем он имеет дело. «Нет, мы не из тех, которые тайком сматываются под покровом темноты, сэр. Мы — простая, даже чуть старомодная американская семья», — представлялся отец. Последняя фраза служила Митчу сигналом вцепиться в руку этого малого и со всем обаянием детства поинтересоваться: есть ли у дяди маленькие мальчики? Затем ему надо было быстро ретироваться, чтобы дать простор для действий матери. И та обрушивала на бедолагу, буквально не давая ему дух перевести, такой поток лести, что тот потом долго не мог опомниться. А уж после матери, как раз перед тем, как издатель начинал всерьез подумывать, не спастись ли ему бегством (бывали и такие, которые пытались), за жертву принимался сам мистер Корлей.
Он был из тех людей, которые понимают и ценят слово, а главное — умеют им пользоваться. Доводы, приводимые им, мало того что казались неопровержимыми, но и преподносились в такой манере, что производили почти гипнотическое воздействие.
Во время бесед отец не позволял объекту своих происков ни на секунду отвести взгляд в сторону. Если жертва, встревоженная проникновенным голосом, то мурлыкающим, то рокочущим, подобно грому, и пыталась это сделать, Корлей начинал ерзать на стуле и занимал такую позицию, что глаза бедняги все равно оставались в поле его зрения. Казалось, для этого он был готов даже растянуться на полу, если бы это потребовалось. Затем, вперив в жертву немигающий взгляд и сопровождая каждое слово еле заметным кивком головы, начинал беспрерывно говорить (слово — кивок, слово — кивок, и так все время). Пока Митч не научился не видеть и не слышать отца, разговаривая с ним, ему всегда казалось, будто его стеклянные глаза закрадывались ему внутрь, а сам он чувствовал какое-то оцепенение.
Слова, которые отец использовал для своих убеждений, всегда были одни и те же — продукт, выработанный в течение долгих лет, результат упорных атак и непрерывных контратак. Доводы и аргументы почти не менялись.
«Ну, несомненно, сэр, — обычно говорил мистер Корлей, — несомненно, вы можете сами организовать рекламный спецвыпуск. Так же как в состоянии сами сшить себе костюм или своими руками построить дом. Но вы же не делаете ничего подобного. А почему? Потому что вы не специалист в этой области. И вы знаете, и я знаю, и все мы знаем, что, когда надо сделать вещь по всем правилам, необходимо обратиться к профессионалу...»
Если же речь заходила о другом болезненном пункте, он говорил: «Я рад, что вы упомянули об этом, сэр. Да, рад! И даже очень! Это верно, что некоторые отделы рекламы не могут продать ни дюйма свободного места на своих полосах после специального выпуска. И такая возможность у них появляется не раньше чем через год. Поэтому все их возражения сводятся к тому, что в городе якобы не наберется столько объявлений, чтобы окупить расходы на специальный выпуск. О да, я видел такие рекламные отделы, рекламные только по названию, так я их называю. И видел издателей, которые давали им водить себя за нос. Это недалекие типы, с цыплячьими мозгами, люди, которым надо заниматься благотворительностью, а не издавать газеты. Но даже будь вы одним из таких издателей, хотя вы, конечно, не такой, и даже если у вас был бы столь липовый рекламный отдел, хотя ваш отдел — это действительно рекламный отдел, то и тогда вы не отказались бы от спецвыпуска. Лучше выколотить деньги сразу, чем выскребать их по крохам в течение целого года, да и то, если удастся...»
Или еще пример:
«Ну, это просто удивительно, сэр! Просто делает вас уникальным! Это надо же, вам вполне хватает того, что у вас уже есть! И вы настолько всем довольны, что даже не заинтересованы в предложении, проверенном временем и заслужившим высокую оценку у более чем двухсот издательств? Примите мои поздравления, сэр! Только я уверен, что некоторые из моих менее удачливых друзей издателей не польстятся на вашу „землю обетованную“. Кстати, две недели тому назад я говорил с одним из них, он не прочь перебраться на другое место со своей газетой...»
И так далее и тому подобное.
В некоторых городах издатели уже после первого раза не нуждались в новых убеждениях. Спецвыпуски пользовались устойчивым спросом, и они возобновляли их каждый год или, что было гораздо чаще, каждые два года. Но все это только еще больше увеличивало темп гонки. Нельзя было довольствоваться достигнутым, нельзя было терять ни минуты, ибо впереди всегда маячили трудные времена. А требовалось еще успеть с приготовлениями, главнейшим из которых было собрать команду — группу суперпрофессионалов, силами которых, собственно говоря, и делался специальный выпуск.
Когда была работа, некоторые из этих людей получали по нескольку тысяч в месяц. Когда же они находились в простое — а это составляло две трети их времени, — то оседали в ближайшем крупном городе и обитали вместе со шлюхами, бомжами, дожидаясь, когда о них вспомнят и кто-нибудь вроде Корлея войдет с ними в контакт. Нередко, отослав им деньги, Корлей о них больше не вспоминал. Иной раз они прибывали на зов в состоянии более подходящем для больницы, нежели для работы. Однако худо-бедно команда наконец собиралась, и дела шли с места в карьер.
В среднем число толкачей колебалось от шести до дюжины, в зависимости от величины города. Штаб-квартира располагалась в каком-нибудь пустом складе, арендуемом по дешевке, обстановка которого состояла из ящиков, коробок из-под тары и телефонов. Достаточно было просунуть туда лишь голову, чтобы сразу понять, почему это помещение называется «бойлерной». Там стоял постоянный шум от непрерывно набираемых телефонных номеров, неразборчивый гул поспешно произносимых слов и непрестанный гвалт многих голосов, словом, дым коромыслом, а у каждого под рукой находилась початая бутылка виски. Однако работающим в «бойлерной» людям все то, чем они занимались, по-видимому, доставляло удовольствие. По натуре все они были добродушными ребятами, хотя и на особый дикарский манер.
Например, посреди разговора кто-нибудь из них мог быстро передать телефонную трубку Митчу. «Хочешь пописать прямо в ухо этому типу, пацан?» Или, прикрыв рукой микрофон, воскликнуть: «Ну и долбись ты конем!» Иногда микрофон оказывался прикрытым неплотно, и тогда приходилось наспех придумывать извинения: "О нет, мадам, это совсем не то, что я хотел сказать. Видите ли, тут у нас в офисе находится джентльмен преклонного возраста, который желает совершить кругосветное путешествие — естественно, это мы его отправляем — и он интересуется, каким видом транспорта это обойдется ему дешевле всего. Вот поэтому я и ответил: «Ну и прокатитесь кораблем... ко-раб-лем...»
Царило возбуждение, слышался смех. Во всем ощущались некий смысл того, что происходят важные вещи, и предвкушение больших денег, которые вот-вот начнут поступать, стоит лишь без особых хлопот широко распахнуть магические дверцы. Но будучи к делам отца ближе чем кто-либо другой, Митч знал, что это только видимая верхушка айсберга, задворки по-настоящему большого по нынешним понятиям бизнеса. Все эти люди, не щадя себя, изо всех сил бежали по бесконечно длинной дороге. Конечно, и ее можно было преодолеть, стать богатым, например откладывая каждый день по доллару. Всего-то каких-нибудь миллион лет!
Всегда спешащий мистер Корлей появлялся в «бойлерной» и исчезал из нее не меньше дюжины раз за день, главным образом он трудился вне ее стен. Его жена, Хелен Дач или Герцогиня, как ее звали за глаза, работала непосредственно в «бойлерной», отслеживая ход сделок, время от времени тоже названивая по телефону, а чаще просто кружась по комнате и наблюдая за всеми. И хотя она была невысокой, одежда никогда не выглядела на ней плохо сидящей. Круглую, небольшую попку всегда плотно обтягивала юбка, а полные, округлые груди выпирали под туго облегающей блузкой. По помещению она двигалась как на пружинах; голос ее звучал отрывисто, а все тело подрагивало в унисон порывистым движениям. Время от времени Хелен слегка наклонялась и по рассеянности, а скорее всего умышленно, когда прикуривала от чужой сигареты или отвечала на телефонный звонок, клала руку на плечо одного из мужчин. Порой же, чтобы дать отдых ногам — так она, по крайней мере, говорила, — присаживалась рядом с кем-нибудь из них на ящик или коробку, служившую стулом, тесня его своими упругими бедрами.
Весь день, и так раз за разом, эти мужчины составляли ее жизнь. Изо дня в день в ее ушах звучали соленые мужские шуточки, глаза ей мозолили сальные мужские лица, а вокруг нее постоянно витала атмосфера плохо скрываемого вожделения. И только по ночам, в номере отеля, где вся обстановка располагала к откровенному сексу, мужчины не было. Муж был, а вот мужчины не было.
Корлей и его жена играли разные роли, и тем не менее шли по жизни вместе. Однако то, что вытягивало из него последние соки, казалось, ей было только на пользу. Создавалось такое впечатление, что все, чего лишался муж, словно переходило к жене. И поздно ночью, когда предполагалось, что Митч крепко спит в соседней комнате, его родители яростно и безрезультатно ссорились.
— Дач, ради Христа!
— Ответь мне, будь ты проклят! Для чего у тебя эта штука? Ты хоть знаешь, для чего она предназначена?
— Ах, дорогуша...
— Нет, нет! Клянусь Богом! Ты совсем не любишь меня, раз не можешь заставить его стоять!
— Дач, всему виной эта проклятая жизнь! Как только найду подходящее место, мы тут же бросим якорь.
— Треп! И в любом случае чего уж такого плохого в этой жизни?
— Ну, я имею в виду другое. Буду искать постоянную работу.
— Ох, да слезь ты с меня, дерьмо! Продавать песок в Сахаре — вот та работа, на которой я тебя представляю!
Возможно, отец был прав. В разряженной атмосфере шальных баксов он медленно загибался от удушья — его легкие утрачивали эластичность. Однако Корлей сознавал, что и мир долин, раскинувшийся у подножия заснеженных вершин, мало ему подходит, поскольку несовместим с бурной жизнью, к которой, хоть она и выматывала из него все жилы, он привык. Даже в молодости Корлей не мог адаптироваться к условиям размеренного существования, а тем более теперь, когда был уже далеко не молод.
Митч менял школы в среднем каждые два месяца. Будучи по натуре смышленым и независимым, умеющим приспосабливаться к переменам, он ловко избегал чрезмерного внимания преподавателей к своей особе, от чего страдали менее удачливые учащиеся. И зачем было к кому-то привыкать, если через несколько недель они уже снимались с места? К тому же Митч был толковым, вел себя вполне прилично и в некоторых отношениях во многом превосходил своих сверстников. Так что родители особенно не беспокоились о сыне, не осложняли ему и без того нелегкую жизнь, даже если он позволял себе некоторые шалости и нарушал общепринятые правила.
Так продолжалось до тех пор, пока Митч не добрался до второго курса высшей школы. Тогда-то и случился в его жизни первый прокол — случайно оказавшийся поблизости полицейский застал его во время занятий за игрой в казино, о чем и было доложено родителям. Те отреагировали каждый в своей манере.
Мать ринулась к нему и начала яростно трясти за плечи, заявив, что он нуждается в том, чтобы ему хорошенько надрали задницу.
На что отец возразил, что мозги у парня находятся не в заднице, а поэтому на них можно повлиять только убеждением.
— Сейчас я хочу спросить тебя кое о чем, мой мальчик, — сказал он, притягивая к себе Митча и ставя его перед собой. — Я хочу спросить тебя вот что... смотри на меня, мальчик! Я хочу задать тебе чертовски важный вопрос. Что ты хочешь сделать со своей жизнью, сынок? (Кивок после каждого слова.) Что ты хочешь сделать со своей жизнью? Ты хочешь получить хорошее образование? (Кивок, кивок.) Или желаешь остаться неучем? Все зависит только от тебя. Ты собираешься зарабатывать на жизнь, сидя на стуле или с метлой в руках? Ты вполне можешь посиживать на легком, удобном стуле в прекрасном, большом офисе, с хорошенькой, маленькой секретаршей, как, например, твоя мама. Так что выбирай: или офис, или метла в руках, чтобы подметать на улицах конские кучи. Вот и отвечай, чего же ты хочешь?
Митч ответил соответствующим образом, за что, невзирая на яростный протест матери, отец вручил ему пятидесятидолларовую купюру.
— Это некоторым образом символизирует образование, мой мальчик. Ученье — будущие деньги, а деньги — уверенность в себе. Сегодня ты кое-чему научился, и вот первые плоды — наличные в кармане!
Митч не замедлил просадить полученные деньги, играя в подсобке за классной комнатой в кости. Дач отреагировала в прежней манере. Но ее супруг и на этот раз остался верен себе.
— Чертов упрямец. Я и вправду начинаю думать, что мозги у тебя находятся в заднице. Будь я проклят, если метла сама не просится к тебе в руки! Мальчик, мальчик, (кивки), разве ты не знаешь, что существуют люди, которые умеют мухлевать в кости? Ты что же, все еще не в курсе, что они годами тренируются, чтобы кости были послушны их рукам?
— Ну, никого из таких в подсобке не было.
— Ты не можешь этого знать, мой мальчик, такого никогда не знаешь. Твой ответ только доказывает, что ты пока ничего не понял про игру в кости, и я теперь это ясно вижу. Ты сам доказал, какой ты еще профан, (кивок, кивок). Ты совсем не знаешь жизнь и еще не стоишь на ногах. Поэтому не стоит испытывать судьбу, мой мальчик, не стоит. Погоди, пока не научишься понимать, что к чему, и сам не убедишься в преимуществах образования. Иначе я просто боюсь за тебя, (кивок, кивок). Повторяю, я просто боюсь за тебя. Тень метлы уже нависла над тобой, и я чую вонь от конских куч.
Мистер Корлей умер, когда Митч был на последнем курсе высшей школы. Миссис Корлей яростно встряхнула сына, сжала его в объятиях и горько рыдала во время кремации тела. Вернувшись в отель, она долго изучала свое отражение в зеркале и наконец озабоченно поинтересовалась у сына, выглядит ли она на свои сорок два года.
Митч решил, что не мешает немного разрядить обстановку, поэтому ответил, что ей и дня не дашь сверх сорока одного года и двенадцати месяцев.
Дач снова разразилась слезами и поискала глазами вокруг себя, чем бы таким в него запустить.
— Как можно говорить такую чудовищную вещь? И это тогда, когда твой отец лежит в сырой земле.
— Ты имеешь в виду — жарится в печи, не так ли? Ладно, ладно, — поспешно добавил он. — Конечно, ты никак не выглядишь на свои сорок два. Тебе не дашь больше тридцати четырех, максимум тридцати пяти.
— Честно? Ты это говоришь серьезно? — Хелен так и просияла, но затем помрачнела. — Но, Бога ради, что я теперь должна делать? В одиночку мне с этой работой не справиться. Я должна подцепить себе другого мужчину, но как, дьявольщина, это возможно сделать, имея тебя на руках?
— Вот как? — удивился Митч. — Так, может быть, мне выпрыгнуть в окно?
— Ну что ты, дорогой! Ты должен закончить школу. И только один Господь знает, куда закинет меня судьба в следующий момент. Конечно, уйдет какое-то время на то, чтобы найти надежного партнера... Разумеется, речь не идет о замужестве...
— Ну, конечно...
— Не соизволишь ли заткнуться?! Ты достаточно умен, чтобы придумать кое-что получше, чем меня передразнивать.
Митч пожал плечами. Потом сказал матери, что останется здесь, а она может поступить, как ей удобнее. Они были старыми постояльцами в этом отеле и находились в дружеских отношениях с администрацией. А отели всегда могут предложить работу для презентабельных юношей. Наверное, ему смогут подыскать что-то такое на неполный рабочий день, что позволит закончить высшую школу.
— Восхитительно! О, какой чудесный выход, дорогой! — Мать даже захлопала в ладоши. — Почему бы тебе прямо сейчас не заглянуть к управляющему?
С того дня прошло целых пять лет, прежде чем он увидел свою мать снова. Пять лет — шутка ли? Она снова была замужем, и он тоже успел жениться. Митч все еще и сейчас был женат, хотя Рыжая и не знала об этом. Он все еще женат, женат, женат...
Митч беспокойно завозился во сне. Эти слова, застрявшие в его голове вечной угрозой, сейчас слышались ему в перестуке колес. И еще, что будет, если Рыжая обнаружит, что на их банковском счете, где якобы лежит солидная сумма, на самом деле ничего нет?
Она убьет тебя, она убьет тебя, Рыжая убьет тебя...
Глава 3
Хьюстон.
Черная земля, белые люди.
Там вы никогда не встретите чужака.
Говорят, Техас велик, но сливки его населения — на юге, в Хьюстоне. Еще говорят, что в Хьюстоне делается то, о чем в других городах люди только мечтают. Здесь не выставляют свои богатства напоказ, просто жертвуют несколько миллионов университетам или благотворительным организациям. Если ты богач, то от тебя ничего другого и не ожидают, а сам богач всячески делает вид, что ни в грош не ставит ту популярность, которую этим, приобретает.
Хьюстон — это, видите ли, юг, а поэтому здесь махровым цветом цветет все, что характерно для юга: галантность, щедрость, гостеприимство. Форт-Уэрт — это запад, Даллас — восток, а Хьюстон — юг. Никогда не забывайте, что это юг.
Здесь самые-самые белые люди. (Так говорят.) Тут никогда не встретишь чужака (это тоже так говорят). Но никогда не забывайте подлинного значения слова «белый», особенно если такое определение вам не слишком подходит.

Читать книгу дальше: Томпсон Джим - На хвосте Техас