ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Томпсон Джим

Алкоголики


 

Здесь выложена электронная книга Алкоголики автора, которого зовут Томпсон Джим. В библиотеке nordicstar.ru вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Томпсон Джим - Алкоголики.

Размер файла: 111.57 KB

Скачать бесплатно книгу: Томпсон Джим - Алкоголики



OCR Денис
«Джим Томпсон. Дикая ночь»: Центрполиграф; Москва; 2003
ISBN 5-9524-0457-Х
Оригинал: Jim Thompson, “The Alcoholics”
Перевод: Н. Ломанова
Аннотация
Бескорыстный врач захудалой клиники для алкоголиков после перенесенных мучений совершенно неожиданно поймал птицу счастья за огненный хвост.
Джим Томпсон
Алкоголики
Глава 1
Его настоящее имя было Пастер Семелвайс Мэрфи; неудивительно, что сам себя он именовал доктор Питер С. Мэрфи: по крайней мере, своим пациентам и коллегам он был известен под этим именем. Мысленно же он обзывал себя самыми последними словами, столь же безотрадными, как и само отчаяние, их порождавшее. "Ну, ты, - злобно шипел он. — Ты, жердь дурацкая! Ты, долговязый сукин сын! Ты, костлявый рыжий придурок!"
Доктор Мэрфи всегда обращался к собственной персоне пренебрежительно и бранчливо. Но никогда прежде, до того, как он стал владельцем «Эль Хелсо» — клиники современных методов лечения алкоголизма, эти обращения не были столь частыми и энергичными. Раньше он никогда не называл себя пройдохой, и в бесконечной тяжбе Мэрфи против Мэрфи ответчику ни разу не было предъявлено обвинение в полной некомпетентности. И тем не менее — что было довольно странно — сознание того факта, что, если не произойдет какого-нибудь чуда, ему придется расстаться с «Эль Хелсо» к концу сегодняшнего дня, никак не изменило и не смягчило позицию обвинения. Напротив, вечером, захлопнув дверь клиники, он примет на себя град обвинений как неудачник, загубивший все дело своей глупой принципиальностью. О Боже, избави!
Забравшись на отвесную скалу в южной части Лос-Анджелеса, «Эль Хелсо» смотрела окнами прямо на Тихий океан. Это было беспорядочно выстроенное, оштукатуренное и облицованное плиткой здание, принадлежащее к архитектурному стилю, который его почитатели называют «испано-средиземноморским», а хулители — «калифорнийской готикой». Когда-то оно принадлежало актеру немого кино, чей вкус, что бы о нем ни говорили, оказался значительно лучше его голоса.
В сущности, оно не оскорбляло взгляда — если только речь не шла о взгляде доктора Мэрфи.
Согнув длинные костлявые ноги, облаченные в выцветшие красные трусы, добрый доктор сидел на берегу, уставившись невидящим взором в океанскую даль; в глазах у него играло апрельское солнце, а сердце сковал арктический лед. Он плавал уже три часа, когда большая волна подхватила его и, изрядно покрутив и потрепав, вышвырнула, полузадохшегося, на песок. Она пыталась извергнуть его, одновременно похоронив под сотней футов скользких водорослей; ничего удивительного — от него тошнило даже океан!
Лежа в этой сырой массе, похожей на кучу извивающихся щупальцев, он вспомнил едкие строки, принадлежащие... кажется, Уэллсу? Да, из «Облика грядущего»: «Цивилизация возникла из слизи, оставленной приливами на берегах...» С каким-то мазохистским удовольствием повторял он эти слова, привязывая их к собственному плачевному состоянию.
Жизнь существует уже сотни миллионов лет... и каков результат? Он вполне очевиден, не так ли? Куча мусора. Безвольное существо, плавающее в приливной воде и не имеющее элементарного чувства приличия, чтобы пойти ко дну и не портить вид.
Доктор Мэрфи вошел в воду с намерением утопиться. Ему казалось, что это вполне удачная идея, чисто научный подход к проблеме, которую иным способом не разрешить; внутренний голос подсказывал ему, что это в большей степени победа, чем поражение, не уход, а скорее прорыв. Однако он был не вполне уверен в безошибочности своих рассуждений и правоте внутреннего голоса. Возможно, идея была не столь уж удачной; возможно, его прорыв закончится всего лишь погружением в светящуюся муть океанского дна. Он не был уверен - вот в чем штука. Как, черт побери, человек может оценить свои идеи, если он никогда не пытался их осуществить?
А если человек и не хочет их осуществлять — если у него духу не хватает для этого, — тогда на кой черт они вообще нужны?
— Только раз, — повторял он, обращаясь к океану с ледяным блеском в глазах. — Если бы хоть раз в моей проклятой жизни...
Жизнь достаточно поиздевалась над доктором Мэрфи. Она постоянно сталкивала его с проблемами, а затем преподносила решения — по одному на каждую проблему, — которыми он не мог воспользоваться.
* * *
Эта безжалостная игра началась давно, задолго до того, как он стал доктором Мэрфи; в то время он был лишь веснушчатым мальчишкой по имени Пасти, сыном старого дока Мэрфи. Уже тогда жизнь подкидывала ему проблемы и способы их разрешения — те самые однозначные способы, — не затрагивая при этом никого из окружающих. Забили насмерть собаку? Жизнь немедленно озадачивала этой проблемой сынка доктора Мэрфи, одновременно подсказывая ему, что надо делать, — если вообще что-то надо было делать. Всех остальных жителей городка это никак не касалось; случай был, конечно, неприятный, прискорбный, но быстро забылся. Им позволили его забыть. Но только не Пасти Мэрфи. Он должен был что-то сделать - что-нибудь адекватное, именно то, на что он никак не мог решиться. Конечно, он мог достать кнут; мог найти место, где лечь и затаиться. Мог молча подняться в темноте с кнутом на плече. Но дальше этого не пошло. Он не смог сбить истязателя собаки с ног и потом бить его по проклятому заду, пока он не посинеет, как баклажан.
Однажды, когда он был молод и работал врачом в Бельвю, доктору Пастеру Сем... то есть доктору Питеру С. Мэрфи подвернулся один весьма лакомый кусочек из Манхэттена. Она была медсестрой и вполне порядочной девицей, ну, вы понимаете. Но с ней требовалась большая работа. Молодой доктор Мэрфи обхаживал эту крошку несколько месяцев, и вот уже победа была близка и неотвратима. Одно решительное движение — и джекпот достанется ему. Итак, сэкономив двадцать долларов и призаняв столько же, он пригласил ее в ночной клуб. Но там они столкнулись с самым безжалостным пренебрежением со стороны официанта — будь проклята его затянутая во фрак душа. Он заставил дока почувствовать себя полным болваном, дешевкой, ничтожеством и слабаком, совершенно недостойным той награды, которую он так стремился получить.
Док положил нож на стол острием наружу. Как бы случайно поставил локоть на рукоятку. И стал выжидать, твердо намереваясь лишить официанта того, чем сам никак не мог воспользоваться. Такая возможность представилась, но он ее упустил. В конце концов они с девчонкой незаметно выскользнули из клуба, оставив торжествующего официанта невредимым.
* * *
В паре сотен ярдов отсюда, у берегового изгиба, остановился чистенький синий грузовик. Док повернулся и взглянул туда как раз в тот момент, когда из двери высунулся водитель и призывно помахал ему рукой. Док застонал и выругался.
Ему совсем не хотелось говорить с Джадсоном, в прошлом военным моряком, а теперь ночным санитаром, ночной сиделкой и вообще ночным работником широкого профиля в «Эль Хелсо». Он не желал выслушивать нотации Джадсона, даже преподнесенные в самой вежливой и деликатной форме. Надо бы проигнорировать этого ночного стража. Почему бы и нет? Кто здесь главный врач, он или Джадсон? Но все же он встал и неохотно побрел к грузовику.
Хотя его ночное дежурство закончилось и через несколько минут должен был последовать обязательный сон, Джадсон переоделся, сменив белую форму на безукоризненно чистые рыжевато-коричневые брюки и спортивную рубашку с коротким рукавом. Глядя на него, такого чистого и подтянутого, на его точеное черное лицо с умными спокойными глазами, док почувствовал себя неуклюжим, грязным и жалким. К этому примешивалось легкое чувство стыда. Ведь Джадсон был негром. Он был достоин лучшего, чем его теперешняя работа. На маленький столик, врытый в песок, Джадсон поставил кофе. Предложив доку сигареты, он вежливо заметил, что утро сегодня чудесное. Док осторожно выжидал.
— Мне бы не хотелось говорить об этом, доктор, но...
— Черта с два не хотелось, — огрызнулся доктор Мэрфи. — Ну, давай выкладывай. Облегчи свою душу!
Джадсон печально смотрел на него, не говоря ни слова. Доктор проворчал извиняющимся тоном:
— Да знаю я. Я нагрубил Руфусу, не стоило этого делать. Но, черт побери, Джад, посмотри, что он вытворяет! Я не могу спустить с него глаз ни на минуту. Иначе он... ну, ты сам знаешь, что он за фрукт!
— Знаю, — кивнул Джадсон, — но это потому, что он стремится к лучшему. Он ведь честолюбив.
— Честолюбив, — перебил его док. — Стремится к лучшему. Замечательно. Почему же он не делает это по-человечески? Почему он не берет пример, скажем, с тебя?
— Наверно, потому, что он — это не я, — вежливо предположил Джадсон. — Или вы думаете, что все негры рождаются одинаковыми и имеют равные возможности?
— Иди ты к черту, — устало произнес док.
— На самом деле, — снова начал Джадсон, — я не собирался говорить про Руфуса. Не вижу в этом никакой необходимости. Уверен, вы сами огорчены случившимся не меньше, чем он...
— Черта с два я огорчен, — солгал док. — Я сказал ему то, что обязан был сказать!
— Мистер Ван Твайн — вот о ком я действительно хотел бы поговорить. Вы уверены, что его место здесь, доктор? С его префронтальной лоботомией?
— Это клиника для алкоголиков, — заметил доктор Мэрфи, — а он алкоголик.
— Я понимаю.
— Да, именно так. Он хуже, чем алкоголик, — он пьяница-психопат. Любой другой, у кого поменьше деньжат, давно бы сидел в психушке или в Алькатрасе за все те штуки, что он выкидывал. Его счастье, что суд дал ему этот шанс. Уж лучше лоботомия, чем...
— Операцию ведь делали в Нью-Йорке, доктор.
— Что же в этом особенного? А куда еще ты бы поехал делать эту чертову лоботомию?
— В Нью-Йорк, конечно, — согласился Джадсон. — Но после операции я бы остался там, под наблюдением хирургов, которые ее делали. И, конечно, ни за что не разрешил бы тащить себя через всю страну в какое-то сомнительное...
Бледное, никогда не загорающее лицо дока покраснело.
— Я что, коновал какой-нибудь? — осведомился он. — Шарлатан без диплома? Черт возьми, преврати я это место в знахарский притон, где бы торговали солями серебра и nux vomica по пятьдесят долларов за дозу, я 6bi купался в деньгах, вместо того чтобы...
— Никто, — начал Джадсон, — не ценит ваше бескорыстие и все, что вы пытаетесь здесь делать, так, как я, доктор. Именно поэтому я не могу понять... Он долго здесь пробудет?
— Не знаю, — отрывисто бросил доктор. — Как он провел ночь?
— Очень плохо, не спал до полуночи. Метался. Совершенно невосприимчив к успокоительным. Больно было на него смотреть. Он пытался говорить со мной, но без реабилитации, которую он должен был пройти...
— О господи! Почему вы меня не позвали?
— Я хотел, когда обнаружил, в чем дело. Я поднял простыню и...
Джадсон объяснил, что случилось. В глазах у доктора заплясали злые огоньки.
— Вот безрукая сука! — выругался он.
— Да, — согласился Джадсон. — Трудно понять, как дипломированная сестра может быть такой неловкой. Как, впрочем, и любой другой, кто имеет хоть какой-то опыт ухода за больными.
— Ну... — Доктор, нахмурившись, изучал его взглядом. — Напрасно ты думаешь, что она такая безграмотная. Я сам смотрел ее документы.
— Не сомневаюсь, что у нее есть диплом, доктор. Могу только сказать, что бумаги ничего не значат.
— Но я не... Ты хочешь сказать, что...
— Только одно. Люди работают в таких местах по двум причинам: из альтруизма, как вы, то есть они искренне хотят помочь алкоголикам...
— Я? Ну вот еще, — пробурчал доктор Мэрфи. — Если все чертовы алкоголики в мире завтра сдохнут, я только буду рад, ей-богу! Всех их, сволочей, ненавижу!
Джадсон тихо рассмеялся. Доктор Мэрфи сердито посмотрел на него.
— Эта одна причина, — продолжал негр. — И, боюсь, не самая распространенная. Какая вторая? Ну, ее можно разбить на две части. Потому что люди не могут найти другой работы. Или потому, что клиника для алкоголиков, где пациенты избегают огласки, дает им прекрасную возможность проявлять свои нездоровые наклонности.
— Ты что, действительно думаешь...
— Только это, доктор. В основном это. Зная, каков этот мир, довольно жестоко приговаривать таких людей, как Ван Твайн, жить в нем беспомощными идиотами.
— Кто его приговаривает? А ты уверен, что он, так или иначе, не стал бы идиотом? Префронтальная лоботомия еще чертовски далека от совершенства. Это крайняя мера — когда уже нечего терять. Откуда ты взял, что я приговариваю его?
Джадсон пожал плечами. Он взял чашку доктора, вежливо спросив:
— Можно?
Доктор размахнулся, и чашка полетела в воду.
— А как тебе это понравится? — взорвался он, опрокидывая свой стул. — Ты думаешь, мне здесь хорошо, в этой проклятой вонючей дыре? Разве я не всадил в нее целое состояние, не получив взамен ни цента? Разве я не надрываю здесь свою задницу, не имея рядом никого, кроме своры высокооплачиваемых нытиков и невежд?
Джадсон сочувственно покачал головой. Доктор Мэрфи ему очень нравился.
— И запомни, — хрипло проговорил доктор. — Я не заставлял Хамфри Ван Твайна Третьего волочиться через всю страну. Его семья захотела этого. Я не зазывал его себе в пациенты. Его семья доставила его сюда. Я не хотел лечить его здесь. Они... их семейный доктор настоял на этом. Какого дьявола? Кто я такой, чтобы учить их? Ну а если бы я им отказал? Они бы просто запихнули его в другое место.
— Не думаю, — возразил Джадсон. — Не думаю, что у них бы это получилось.
— Ты не учитываешь, какое сейчас время, — заметил доктор Мэрфи. — Ты не знаешь, какие у меня проблемы. Если я не достану... — Он резко оборвал фразу. Что-то должно было подвернуться. Надо смотреть правде в глаза: чтобы спасти свое дело, он должен где-то срочно откопать пятнадцать тысяч долларов, и сделать это можно только с помощью Ван Твайнов. — Я один обо всем должен думать, — продолжал он. — Я один должен все делать. Может, я и не прав. Предположим, я, взвесив все за и против, принимаю решение, а оно оказывается неверным. Ну и что? Я же не безгрешен. Я всего лишь врач, а не Господь Бог. Совсем не Бог, черт бы меня подрал!
Джадсон повернул голову и посмотрел на утес. Потом перевел взгляд на доктора и серьезно кивнул.
— Нет, вы Бог, — сказал он, — по крайней мере для него.
Глава 2
Пока Джадсон и доктор спорили, один спокойно и уверенно, другой упрямо и сердито, еще один человек был озабочен проблемами, связанными с Ван Твайном Третьим. Это был Руфус. Негр Руфус, дневной санитар в «Эль Хелсо», весьма опасался Хамфри Ван Твайна, «этого безмозглого парня», как он называл его про себя.
Тот занимал комнату номер 4 (или просто «четверку», как именовали ее старожилы), вежливое безликое название для камеры с обитой ватой стенами, и требовал значительного внимания. И большая часть этого внимания требовалась именно от Руфуса. Хотя пациент этот и казался совершенно беспомощным, Руфус был уверен в обратном. Он кое-что знал о его прежней жизни. Человек, который позволял себе откусывать носы у окружающих, по мнению Руфуса, представлял определенную опасность, даже будучи без мозгов.
Конечно, он старался не показывать, что ему страшно, — по крайней мере, надеялся, что это не слишком заметно. Медицинскому работнику не подобает обнаруживать страх перед пациентами; а Руфус в своих собственных глазах был высококвалифицированным практикующим врачом. Он был обладателем дипломов Астрокосмикологического колледжа Западного побережья и Арканзасского института метафизики. Он также прошел курс шведского массажа. Ввиду этих заслуг, а также того факта, что он практиковался - при каждом удобном случае и невзирая на упорные протесты непросвещенных пациентов, — недостаток медицинского образования особого значения не имел.
Сидя на кухне «Эль Хелсо» с двумя тарелками яичницы с ветчиной и четвертой чашкой утреннего кофе, Руфус думал о человеке в комнате номер 4, бессознательно напрягая мускулы своих больших шоколадных рук. Конечно, если уж придется, он сможет «позаботиться» о парне. Но лучше бы не пришлось, физическое воздействие на пациентов в клинике не приветствовалось, а Руфус, поборник научного подхода, был вообще его принципиальным противником. Как жаль, уныло думал он, что доктор Мэрфи не разрешил ему «заняться» этим случаем.
Вчера он едва не приступил к лечению. Все инструменты были готовы, а простыни сняты с нужного места. И тут подкрался доктор Мэрфи и спросил, какого черта он тут делает.
Руфус объяснил, дал свой диагноз. Он был убежден, что частицы больного мозга пациента бродят у него в организме, причиняя бедняге беспокойство. Совершенно очевидно, что ему следует прописать курс промываний толстой кишки.
Доктор Мэрфи перевернул тазик с теплой мыльной водой. Он посоветовал Руфусу засунуть этот дерьмосос (подумать только, так обозвать медицинский инструмент!) в собственный зад. А потом заявил, что, если Руфус не перестанет идиотничать и валять дурака (разве врач может так выражаться!), он лично даст ему пинка в его треклятый зад, чтобы тот летел аж до Беверли-Хиллз.
Хорошенькое дело, мрачно думал Руфус, потягивая кофе. Чтобы профессионал так разговаривал с коллегой. Да уж, нечего сказать... Тут он почувствовал, что на него смотрит повариха Жозефина, и сменил подавленный вид на хмурую сосредоточенность. Он знал о ее необычайной смешливости.
Достав из кармана белой куртки крошечный стетоскоп, он поочередно подул в обе трубки и повесил его себе на шею. Подперев подбородок одной рукой, он сунул другую за пазуху, приняв позу Наполеона, впрочем весьма удобную и для почесывания. Жозефина захихикала.
Глава 3
В годы Первой мировой войны о генерале с уверенностью говорили как о кандидате в вице-президенты.
В гремящие двадцатые он был председателем совета директоров корпорации с оборотом в сто миллионов долларов.
В начале тридцатых три пресс-службы и целый ряд общенациональных газет цитировали его высказывания: «Да, я свято верю, дорогие сограждане, что все мы должны затянуть пояса и уповать на Всевышнего, и тогда мы выйдем из кризиса еще более сильными и непобедимыми».
В начале сороковых, когда разразилась Вторая мировая война...
В сущности, он не сделал ничего плохого. Ничего такого, что можно считать непростительным или заслуживающим кары. Дело было не столько в его поступках, сколько во времени, когда он их совершал: художник Время изобразил его на фоне хаоса, исказив естественные черты, скрыв достоинства и преувеличив недостатки.
Он годами находился в центре внимания. Оставался он там и сейчас — единственно узнаваемая фигура на картине. В конце концов известность сыграла с ним злую шутку, и самолеты, случайно сбитые своими, сделали его символом Пёрл-Харбора, Батана и всей Филиппинской кампании. Возможно, генерал зашел слишком далеко. Возможно, потери значительно превышали достижения. А может быть, и нет. Это не имело значения. Время повернуло колесо фортуны, и стрелка остановилась прямо против генерала. Он оказался повинен не просто в одной или нескольких сомнительных акциях, но во всей ужасающей трагедии войны.
Но поскольку он ничего не сделал, во всяком случае ничего плохого, то и с ним ничего не сделали, по крайней мере ничего плохого. По прибытии в Вашингтон он был арестован и отдан под суд. Его даже не отправили в отставку. Да, действительно, было несколько официальных сообщений, в которых говорилось, что проводится тщательное расследование его действий и «со временем будут приняты соответствующие меры». Несколько месяцев со страниц газет не сходили рассказы о происшедшем, но они никогда не носили обвинительного характера — только сведения о числе погибших, раненых и попавших в плен, а также упоминания о том, что степень ответственности генерала изучается.
Потом ветры войны поменяли направление, и поток газетных сообщений иссяк. Но дело генерала по-прежнему находилось в процессе расследования, а сам он оставался под подозрением и не получал жалованья. Тогда он стал просить суда. Он его требовал. Его имя вернулось на страницы газет, но лишь на день; крупные заголовки на первых полосах, весьма ироничные по тону, карикатуры в редакционных статьях, на которых брызжущий слюной идиот со шпорами потрясает окровавленным кулаком перед носом у Джона Публики.
Но суда он так и не дождался. Как уже упоминалось, генерал никак не пострадал.
Война закончилась. Власти обратили свой раздраженный взор на генеральское «дело». Восстановить его в звании? Начать все с чистого листа? Невозможно. Будет протестовать общественность. Да и генерал стал просто невозможен. Совсем спился, бедняга. Ну и дела! «А вы читали статью, которую он написал для этого грязного журнальчика? Какая низость! Вряд ли ему хорошо заплатили за эту стряпню...»
За пятьдесят лет военной службы в документы генерала закралась неточность. Совсем незначительная ошибка, скорее описка, которую в свое время никто не заметил, включая и самого генерала. Но сейчас, когда с ним надо было что-то делать, не посягая при этом на его свободу, ошибка эта подсказала выход из положения.
Неточность была в его послужном списке, в интервале между капитаном и майором; таким образом, она распространялась на все более высокие звания, вплоть до теперешнего. Немного странно? Но дело это вообще было темным. Короче говоря, по единодушному решению все его звания, следовавшие за капитаном, были признаны недействительными.
Поскольку генерал уже достиг соответствующего возраста, его без всякого сожаления отправили в отставку с пенсией, полагающейся для его последнего звания, то есть три четверти месячного жалованья капитана. Итак, дело было закрыто вполне достойным образом и даже не без гуманности. Ибо, как заметило некое высокопоставленное лицо, с такими деньгами бедняга еще сможет кое-как держаться. Если же дать больше, он быстро сопьется и протянет ноги.
Утром того дня, в который произошли все описываемые события, генерал сидел на вымощенной плитами террасе, придвинув свое кресло-каталку к перилам, чтобы лучше видеть, как док поднимается с берега на утес. Тот факт, что доктор предпочитает с трудом и риском для жизни карабкаться по камням, вместо того чтобы воспользоваться лестницей, кое-кому мог бы показаться верхом идиотизма. Но генерал так не считал. В его варикозном полуразрушенном мозгу любые действия доктора Мэрфи почти никогда не встречали осуждения.
— Очень милый человек, — пробормотал генерал. — Надо ему напомнить... Очень милый.
Доктор Мэрфи перегнулся через перила, немного передохнул и пошел в глубь террасы, вытирая костистое лицо тонкой жилистой рукой. Подойдя к генералу, он наклонился и осторожно натянул тапочку на его озябшую голую ступню. Потом, подтащив циновку, сел рядом и понимающе усмехнулся, уважительно глядя в лицо старику.
— Плохо спали, да, генерал?
— Что? — Генерал неуверенно моргнул. — Нет, что вы. Я спал очень хорошо, доктор.
— Прекрасно! — произнес доктор Мэрфи. — Ну, теперь вы убедились? Согласитесь, что я был прав насчет этого письма.
— Ну да... — генерал пошарил в кармане халата, — я хотел попросить... Вы не будете возражать...
Доктор Мэрфи вытащил письмо из кармана и осторожно развернул.
— Вот, — сказал он, — написано черным по белому. «Мы с большим удовольствием прочитали вашу рукопись. Благодарим, что вы дали нам возможность с ней ознакомиться». Достаточно ясно сказано. Как еще можно это истолковать?
— А... вы думаете, это не просто формальность? Может, они это только из вежливости?
— Ха! — сказал доктор Мэрфи.
— Это не в их духе, да? — с надеждой спросил генерал. — Они ведь обычно не церемонятся?
Доктор энергично кивнул:
— Если эти люди говорят, что им что-то нравится, они действительно имеют это в виду!
— Но... э... ведь они ее не взяли?..
— У них не было возможности. Им понравилось, и они благодарны вам за нее, но... ну, вот сами прочитайте: «В настоящее время мы не можем ее напечатать». В настоящее время, понимаете? Дайте им отсрочку, генерал. Не бросайте свою рукопись; поработайте еще над ней, вставьте пару анекдотцев, из тех, что вы мне рассказывали. А потом пошлите ее опять, и вы увидите, как они в нее вцепятся, ей-богу!
Генерал взял письмо и осторожно опустил в карман.
— Я так и сделаю, доктор! Клянусь, я... — Тут голос его замер, а глаза потускнели. Он бы так и поступил, но...
Нервно кашлянув, он кивнул на столик у своего кресла:
— Видите ли, доктор, у меня только что был сытный завтрак: яичница, булочки, молоко... Черт побери, сэр! Что это вы ухмыляетесь?
— Извините, генерал. Так о чем вы говорили?
— Я говорил, доктор Мэрфи, что у меня только что был сытный завтрак и мне требуется его запить, чтобы все улеглось.
— Что мне действительно нравится в вас, генерал, — начал док, — так это свойство, присущее всем алкоголикам, то, что отличает их от обычных подзаборных пьяниц. Они стараются вас перехитрить, но почти никогда не лгут.
— Я не...
— Вы сказали, что у вас был сытный завтрак. Но вы же не сказали, что позавтракали. Вы ведь не съели его, генерал? Ваш выбор слов ведь не был случайным?
Генерал неохотно улыбнулся. Глаза его, блуждавшие вокруг столика, снова зажглись.
— Вы слишком умны для меня, доктор. Не знаю, почему я все время пытаюсь вас обмануть. Не буду больше отнимать у вас время, только распорядитесь, чтобы Руфус заправил мою зажигалку для сигар...
— И что вы намерены делать с этой жидкостью?
— А что с ней обычно делают?
Доктор ждал. Теперь вот жидкость для зажигалок. Раздраженно хлопнув себя по ногам, он поднялся.
— Мышьяк тоже хорошо смешивается с молоком, — произнес он, — и действует гораздо быстрее. Может быть, вам лучше прислать его?
— Неплохая идея, — отозвался генерал.
Док смотрел на опущенную голову старика со смешанным чувством симпатии, раздражения и непреходящего интереса к проблеме, которую тот собой являл. Само существование генерала опровергало все известные медицинские представления, что, впрочем, относилось к каждому второму постояльцу «Эль Хелсо». Известно, что, когда содержание алкоголя в крови достигает десятых долей процента, субъект, в жилах которого течет эта кровь, превращается в труп. Его сердце останавливается. Он задыхается. Известно, что алкоголь поднимается по спинному каналу в мозг, все больше давя на хрупкие клетки, пока они не лопнут и их обладатель не впадет в слабоумие.
Это известно всем. Всем, кроме алкоголиков. Конечно, они умирают. Их мозг повреждается столь сильно, что они становятся идиотами. Но алкоголь виноват в этом лишь отчасти. Ведь в пьяном виде они часто попадают под машины, их избивают в драках, нанося непоправимый ущерб мозгам. С ними случается все, за исключением того, что, как утверждает наука, неминуемо должно произойти.
За всю практику доктора Мэрфи лишь один человек умер именно от алкоголизма.
Можно возразить, что алкоголики успевают умереть насильственной смертью до того, как их убьет их основной недуг. Но тогда как объяснить существование таких старых пьяниц, как генерал? Раньше он выпивал кварту виски за полчаса; в крови у него было столько алкоголя, что она загоралась от спички (доктор Мэрфи сам имел случай убедиться). И тем не менее он не умирал, и здоровье у него было даже выше среднего для его возраста. Конечно, мозги у него несколько «разжижились» — по крайней мере, некоторые их участки отказывались функционировать. Но в целом он был весьма далек от слабоумия.
Док не переставал удивляться, понимая, что это уже не имеет смысла. Ведь по всем признакам «Эль Хелсо» находилась при последнем издыхании. Возможно, он ошибается; надо после завтрака еще раз просмотреть финансовые отчеты. Но, черт, ему и так все ясно. Он уже несколько месяцев не вылезал из них, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями.
Ван Твайн? Сделает ли его семья следующий осторожный шаг в сторону решения той проблемы, что стояла перед доктором Мэрфи? Скорее всего, да. Они должны сделать его сегодня через своего семейного доктора.
А если «Эль Хелсо» крышка, если он действительно намерен послать к черту и Ван Твайнов, и все их деньги, если в этом все дело, зачем он тогда так яростно спорил с Джадсоном?
Пропади оно все пропадом, черт возьми! Ладно. Все это не важно. Сейчас у нас здесь генерал, и он, кажется, готов выпить мышьяк.
— Я сейчас же пришлю его вам, — сказал он, — но вы должны мне обещать, что не станете сразу же блевать.
— Отлично, — пробормотал генерал, поднимаясь с кресла с помощью дока. — Ой, кстати, доктор, боюсь, я вам слегка задолжал...
— Откуда вы взяли? — воинственно спросил доктор. — Вы еще будете меня учить, как вести дела?
Вдруг он резко подскочил, едва не сбив генерала с ног. Ему, конечно, доводилось слышать всякие крики, иногда прямо-таки дикие вопли. Но никогда прежде не слышал он ничего похожего на тот ужасающий рев, что доносился из комнаты номер 4.
Глава 4
Лукреция Бейкер, дипломированная медсестра, отлично выспалась. Уже несколько месяцев, с того времени, когда ее внезапно отстранили от ухода за больным с церебральным параличом, не спала она так крепко. Проснулась она задолго до шести, чувствуя себя отдохнувшей и свежей и радостно предвкушая множество таких же ночей в будущем. Поистине сам Бог навел ее на это место. За те несколько недель, что она успела здесь поработать, ни один день не прошел без какого-нибудь приятного события. Это могло быть всего лишь — всего лишь! - веко, вывернутое профессиональным жестом. Или же слишком горячий бульон, насильно влитый меж губ, слишком слабых, чтобы протестовать. Но один раз это была игла шприца, пронзившая плоть до самой кости, и...
А прошлой ночью!
О, прошлой ночью!
Распахнув дверь на балкон, она стояла обнаженной в прохладноватом рассветном полумраке, вдыхая ни с чем не сравнимый запах океана. Посмотрев вниз, она заметила скрюченную букашку с красным пятном, в которой угадывался доктор Мэрфи, и почувствовала чисто детскую радость, которую извечно испытывают люди, когда им удается незаметно подсмотреть за своими ближними. В своем воображении — очень живом и постоянно работающем — она поднялась на балюстраду балкона и окликнула его сладким голосом Цирцеи, нежным, но повелительным, как у Саламбо, командующей варварами. Он двинулся к ней, карабкаясь вверх по камням, и вдруг оказался в комнате, беспомощно распростертый на кровати и связанный по рукам и ногам.
Она наклонилась над ним (опять же в воображении). Несколько раз провела пышной грудью по его лицу.
— Ну, — прошептала она, — ражве я вам не нравлюшь? Что-нибудь не так, доктор?
Она дрожала от наслаждения. Затем картина сменилась. Теперь уже она лежала связанная и беспомощная, а доктор склонялся над ней. А если она была беспомощна... если женщина беззащитна, как она может?.. К горлу подкатила тошнота. Ее воображение, живое и деятельное, не решалось идти дальше.
Опустившись на кровать, она зажгла сигарету. Постаралась рассуждать разумно и все же проскользнуть в ту запретную дверь, которая резко и безжалостно захлопывалась у нее перед носом всякий раз, когда она пыталась ее приоткрыть... С этим доктором проблем не будет. Доктора всегда вели себя хорошо. Ведь не кто иной, как доктор, был так добр к маме, когда все остальные от нее отвернулись. Да полно. Доктора тоже были разные.
Нет, доктора были хорошие.
Она встала под тепловатую воду, а потом вывернула холодный кран до упора, подставив под ледяную воду крутой изгиб бедер и ягодиц. Она уже столько раз стояла под холодным душем, и это всегда помогало; без него ей пришлось бы совсем туго. Однако этим утром такой процедуры было явно недостаточно.
Еще полчаса назад она чувствовала себя отдохнувшей и счастливой, готовой на все. Теперь же радость ушла, оставив ее наедине с никогда не утихавшим, неутолимым голодом, и от спокойствия не осталось и следа.
Это он виноват! Всегда во всем виноваты они! Это они погубили маму, мерзкие, злобные, грязные твари. Они ее убили, вечно чего-то требуя и не давая ничего взамен...
Мисс Бейкер облачилась в чистую белую форму, белоснежные чулки и туфли без единого пятнышка. Со странным блеском в глазах приколола к своим темным и блестящим, тщательно расчесанным волосам белую шапочку с голубой окантовкой.
То, что произошло ночью, — только начало. Просто небольшая разминка. Во всем виноват он и...
А зачем ждать до вечера? Смены в клинике не имели четкого разграничения. Их начало и конец часто смещались, особенно по утрам. Персонал еле передвигал ноги, задумчиво и подолгу пил кофе. Правда, после дежурства исчезали сразу, но приходили с опозданием или чисто номинально. Шесть часов утра могло означать и шесть пятнадцать, и шесть тридцать.
Ничего страшного в этом не было. Пациенты, плохо спавшие ночью, к утру изматывались и засыпали. Те же, кто спал хорошо, вполне могли подождать со своими надобностями. Ведь если возникала какая-то реальная проблема, ее быстро, пусть и несколько сонно, разрешали.
У пациента судороги? О господи, опять! Ну, дайте ему паральдегид — две унции. Паральдегид внутрь, АКТГ — внутривенно.
Пациент в коме? Кофеин, бензидрин, кислород.
У пациента остановилось сердце? Никотиновая кислота. Ткни ему палец в зад.
Пациент буйствует? Гиоксин, успокоительные.
А потом?..
Потом ничего. Это все, братец. Мы только посыпаем раковую опухоль тальком. Бейся в судорогах, если уж тебе так суждено. Оставайся в своей коме. Пусть твое сердце трепещет и останавливается. Ты не умрешь, во всяком случае не сейчас; может быть, спустя несколько часов, дней, недель. Большие разноцветные змеи обовьют твое тело, лениво поползут из глаз, ушей, носа и рта. Ты будешь метаться по комнате, крича, царапаясь и нанося удары, и наконец сердце твое остановится, глаза остекленеют, а тело нальется свинцом. И тогда ты умрешь — нет, не совсем так. Будешь медленно умирать. Агония продлится недолго, брат. Подумай! Не больше недели. И все будет кончено... до следующего раза.
Но возвратимся к Лукреции Бейкер, дипломированной медсестре. В клинике по-прежнему было тихо, когда она, крадучись, вышла из своей комнаты. В холлах никого не было. Она прислушалась, затаив дыхание, но до нее доносился лишь приглушенный стук из кухни, где хозяйничала Жозефина. Она бесшумно закрыла дверь.
В этом крыле находились только три комнаты: ее собственная, рентгеновский кабинет с диатермией и комната номер 4. Быстро пройдя через холл, рифленый резиновый пол которого заглушил ее шаги, она чуть помедлила перед тяжелой дубовой дверью с никелированным номером. Потом отодвинула задвижку — с внутренней стороны запоров не было — и навалилась всем телом на дверь.
Войдя, она оставила дверь приоткрытой, подложив под нее небольшой деревянный брусок, который принесла с собой. Это позволит ей услышать шаги и быстро уйти, если кто-нибудь станет подниматься по лестнице. О нем можно было не беспокоиться. Он не сможет позвать на помощь.
В комнате не было окон. Стены и пол были обиты ватой и затянуты холстом. Единственной мебелью был низкий стол, прикрученный болтами к полу.
На столе лежало нечто продолговатое, обернутое влажными белыми простынями и стянутое ремнями, которые лишали его возможности двигаться. Мисс Бейкер осмотрела ремни и на мгновение нахмурилась. Кто-то успел их перетянуть. Ох уж этот Джадсон! Он не... Но им вряд ли придет в голову. С чего бы им ее заподозрить?
Она опустила глаза на забинтованную голову, лежащую на подушках вровень с коконом из простыней.

Читать книгу дальше: Томпсон Джим - Алкоголики